Максим Дмитриевич Хорсун 
Темный дом

Пикник на обочине – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17039554
«Максим Хорсун. Темный дом»: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-093095-1
Аннотация

Все путем, когда незаметно, как вор, проникаешь на территорию Зоны Посещения, берешь то, что нужно, и так же, по-тихому, выбираешься за Периметр.
Сталкеру по прозвищу Костыль не повезло. Зона решила с ним поиграть.
Все началось с заказа на необычный хабар. Заказчик был из тех, что отказа не принимают, и Костыль согласился. А дальше все завертелось само собой.
Возникновение аномалии в особняке новосибирского сенатора, настойчивый интерес со стороны спецслужб и людей из UFOR, конфликт с бандитами… не многовато для одного хромого сталкера?
И за всем этим стоит нечеловеческая воля Зоны. Вечно голодный Темный дом на окраине Ботанического сада открывает гостям свои двери.
Войти Костылю придется в любом случае.
А вот выйдет ли он оттуда живым…

Максим Хорсун
Темный дом

© Максим Хорсун, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2016

Часть первая

Мой папа говорит, что мутантов нет, а они есть. В Зоне есть много погибших сталкеров. Когда я фантазирую, я будто смотрю на Зону их мертвыми глазами. Я вижу много аномалий и разрушенных домов. В Зоне интересно. Многие мутанты похожи на зверей, а некоторые – на очень странных людей. Каждую ночь, когда мы спим, они приходят к Периметру и оттуда смотрят на огни человеческих городов, мечтая, чтобы Зона была повсюду.
Когда-нибудь их мечта осуществится.
«Куда уводят мутанты». Недописанная книга Виталика Шимченко

Глава первая

30 декабря 2014 г. 
Искитим 

Есть такая народная примета: если черный джип сворачивает с дороги и перегораживает тебе путь, то грядут неприятности. Если же это происходит зимней ночью, когда темнота становится такой, что хоть выколи глаз, и если поблизости – ни одного свидетеля, то неприятности последуют в весьма неотдаленном будущем.
Садовников выронил сигарету и отпрянул, прижавшись спиной к дощатому забору. У него была трость – крепкая дубовая палка, усиленная медными кольцами, она не раз выручала сталкера во время задушевных бесед на заднем дворе «Радианта». Но против ствола палка – не аргумент. А из приоткрытого окна задней двери выглядывал пистолет Макарова.
– Сталкер Костыль? – спросили из царящей в салоне темноты и, не дождавшись ответа, потребовали: – Сюда иди!
Сталкер мысленно ругнулся и подошел, шаркая правой ногой по тротуару, к джипу. От авто шел тяжелый запах горячего железа и бензина. Дверь с костяным щелчком открылась, высунулась лапа, обтянутая черной скрипучей кожей. Лапа вцепилась в куртку Садовникова и втянула его в салон.
Внутри были трое. Похожие друг на друга, словно братья-близнецы. Круглоголовые, мордастые, откормленные как на убой. Все, само собой, при пушках. Садовников постучал тростью по коврику под ногами, сбивая грязь, затем поинтересовался:
– Чем обязан?
– Ты должен Парфюмеру, – прозвучало будто приговор. Говорил тип, развалившийся на заднем сиденье, остальные только строили страшные рожи.
– Я верну, – буркнул сталкер, в очередной раз думая, что его карта крыта. Если Парфюмер обратился за помощью к братве, то договариваться или что-то обещать уже поздно.
Вообще в тот день все шло наперекосяк. Ныла на погоду нога, голова была тяжелой с самого утра, думалось туго, под скрип извилин. И дернул же черт сесть играть с Котом… а тот как будто что-то учуял. Был он слегка навеселе и держался бодрячком, по слухам – раздобыл в Зоне какую-то мелочовку и выгодно загнал. За карты Кот сел, чтобы развлечься, он много балагурил и играл небрежно, ради удовольствия, но масть сама так и шла ему в руки. А вот от Садовникова фарт отвернулся, причем, похоже, давно. Он проиграл Котяре деньги, которые собирался вернуть Парфюмеру в счет предыдущего долга, а следом спустил и остаток пенсии. Затем он занял у Кота и проиграл снова. «Повезет в любви!» – сказал тогда Кот, похлопывая Садовникова по плечу. Парфюмер, который и полслова не проронил, когда два сталкера садились играть, после партии отчитал Садовникова, словно мальчишку. «Я верну», – сухо пообещал держателю притона Садовников, абсолютно не догадываясь, как он это сделает. Разве что продаст почку, хотя кому она, пропитанная миазмами Зоны, может понадобиться?
– Мы поможем разрулить долги, – сказал бандит, поигрывая «макарычем». – Есть работенка.
– Слушаю… – отозвался Садовников. Само собой, работать на бандерлогов у него не было ни малейшего желания. Сталкер понимал, что ничего путного они не предложат. Наверняка это будет что-то связанное с трафиком наркоты, выращенной на «газированной глине». Мол, проведи, отведи, препроводи…
«Они ведь не местные, – лихорадочно соображал Садовников. – Выкосят плантацию „мичуринских“ или „спарты“ и свалят за бугор – с них взятки гладки, а мне расхлебывай…»
Но он был не в том положении, чтобы корчить из себя героя. Поэтому Садовников изобразил на лице предельное внимание.
– Ты знаешь, кто такой Всеволод Леонидович Шимченко?
Перед глазами пронеслось: дождливая весна, биллборд на выезде из Искитима, строгое лицо, очки в золотой оправе, то ли борода, то ли запущенная щетина, припудренные залысины… и надпись красными, как кровь, буквами: «Голосуй за Шимченко! Твой сенатор из Зоны Посещения!»
– Знаю, – ответил Садовников, напряжение внутри стало во сто крат сильнее, хотя, казалось бы – куда уж могло быть сильнее? – Шимченко – сенатор. Представляет Новосибирский округ в верхней палате. Владелец заводов, газет, пароходов.
Бандерлоги прищурились.
– По теме базаришь, – одобрили они.

* * * 

Той весной он устроился в предвыборный штаб Шимченко. Служил мелкой сошкой: раздавал флаеры, стоял на митингах с флагом, освистывал оппонентов своего кандидата, агитировал в сельской местности. На выборах был наблюдателем и смог сделать три незаметных «вброса», за что начальник штаба выписал ему премию – сто баксов. Помимо премии и неплохого оклада Садовников «поднял» еще почти тысячу «бакинских» на липовых сметах и тотальной экономии выделяемых сенатором средств.
Может, Шимченко решил ему припомнить этот грешок?
С другой стороны, что такое жалкая тысяча «бакинских» для денежного мешка?

* * * 

– Что я могу сделать для Всеволода Леонидовича? – спросил, стараясь не смотреть на пистолеты, Садовников.
– Вздумаешь прикалываться или распускать язык – замочим, – честно предупредил бандит. – Хоть ты и трехногий, сбежать тоже не рассчитывай.
Сталкер кивнул. Мол, понял, не дурак. Тогда тип с заднего сиденья рассказал из-за чего весь сыр-бор.
Садовников обалдел.
– Но – зачем? – еле-еле выдавил он.
– Новый год на носу, – резонно ответил браток. – С наступающим тебя, кстати! – Он ткнул сталкера в плечо стволом, и Садовников решил больше ничего не спрашивать. – Делов-то – на пять минут. Если все устроишь, будешь в шоколаде.
Мысли копошились внутри черепной коробки беспокойным клубком червей. Садовников думал, что сейчас – не сезон ходить в Зону, что проку от такого хабара не будет никакого, только лишний риск. Впрочем, работа и в самом деле непыльная. Он опасался, что от него потребуют чего-то похлеще.
– Мне нужно собраться. Вещи дома.
– Мы подбросим, – прогундосил водитель, потягиваясь. – Адрес можешь не говорить – угадаем.
Машина завелась с полуоборота. Съехав с тротуара, джип покатил в сторону частного сектора. В салоне Садовников разогрелся и принялся шмыгать носом.
Бандюганы переговаривались короткими, отрывистыми фразами. Сначала они поносили, на чем свет стоит, искитимские дороги и уличное освещение, потом перешли на весь городок и его жителей. К своему невольному пассажиру братки не обращались, но высказывания вроде «бомжатник, мля!», «заповедник для быдла!», «замочить бы тут всех на… реальные люди только спасибо скажут!» – явно адресовались сталкеру, чтобы подергать нервишки.
На нервы Садовников не жаловался. Он мог быть по жизни кем угодно – сталкером, калекой, пройдохой, мелким мошенником, игроком, но никак – не кисейной барышней. Поэтому он молчал, демонстрирую выдержку Штирлица, и мотал на ус.
Типа на заднем сиденье называли то Антохой, то Большим. Впереди на пассажирском ехал Хыча, а за рулем сидел Гопа. Эти трое были из «ленинских» – самой могущественной и дерзкой группировки в Новосибирске. Значит, искитимская шушера либо под ними, либо не посмеет перебегать дорогу. Троица весьма серьезно относилась к поручению Шимченко, и, видимо, все они имели намерение в скором времени легализироваться, чтобы занять тепленькие места при администрации города или округа. Ну, что Шимченко – вась-вась с Резо, главарем «ленинских», после работы на выборах для Садовникова тайной не было.
Окна сталкерского домишки светились бледно-зеленым.
– Хоромы-то не царские, – заметил Гопа, рассматривая неказистое одноэтажное строение, окруженное обледенелыми деревьями. – Топай, Костыль, одна нога – здесь, другая – там. Хотя, блин, с тобой это не проканает: у тебя ведь чисто три ноги.
Его приятели заржали. Сталкер выбрался из салона, прижимая трость к груди.
Морозный воздух пьянил. Садовников с минуту стоял у проржавевших ворот, массируя лицо и виски, и лишь потом толкнул калитку. Залаял соседский барбос, заскрипел под сапогами наст.
В прихожей было темно, пахло квашеной капустой и гуталином. Жена спала под приглушенное бормотание телевизора в комнате, которая приходилась Садовниковым и залом, и спальней. Это была первая удача за сегодня. Если бы Оксанка дождалась его возвращения, то без сцен бы не обошлось. Всыпала бы ему по первое число. Знамо-знамо: где был, что делал, сколько просадил на сей раз. И далее, как по нотам: когда это закончится, да ты же, сволочь, обещал, вот зачем я за тебя замуж вышла и почему до сих пор, дура, не сбежала…
Сталкер бросил взгляд через неплотно прикрытую дверь, затем, стараясь двигаться как можно тише, снял с вешалки камуфляжный комбез, бушлат, переобулся в берцы.
За домом был деревянный, криво-косо обшитый пенопластом нужник. Садовников, не включая свет, пошарил за унитазом. Часть сколоченного из неструганых досок пола поднялась. Открылась ниша, в которой Садовников прятал хабар, если тот имелся, рюкзак с летним тряпьем для работы в Зоне и сталкерские побрякушки: несколько видов защитных перчаток, включая и просвинцованные – просто на всякий случай, аптечку «АИ-4», разнообразный инструмент для сбора и контейнеры для хранения опасных артефактов, прочую полезную мелочь. Тут же лежал завернутый в промасленную тряпицу пистолет ТТ. Садовников поднял ствол, крепко сжал рукоять, наслаждаясь исходящим от оружия холодом и спокойствием. Затем решительно вернул ТТ на место, собрал рюкзак и пошел к ожидающей машине.

* * * 

30 декабря 2014 г. 
Новосибирская область, 
окрестности села Сосновка 

Джип крался с выключенными фарами по руслу ручья. Садовников, ежась, слушал, как по днищу царапают камни и ветви кустарников. Водитель постоянно повторял слово «мать», причем произносилось оно с такой интонацией, будто это было самое грязное ругательство, которое он только знал. Подпрыгнет джип на кочке – «Мать!..». Проведет, словно когтем, по днищу заледеневшая грязь – «Мать!..». Хыча не выпускал пистолет и откровенно боялся. Он дергался, мотал головой, высматривая угрозу, и сильно потел. А Большому все было побоку: прищурившись, он курил косяк, выпуская дым в приоткрытое окно. Косяк то и дело потрескивал, действуя Садовникову на нервы. Дым отчетливо отдавал фирменным запашком «экзо».
Они знали одну из «мичуринских» троп. По особым дням патрульная машина UFOR, совершая объезд Периметра, останавливалась метров на двести дальше, чем обычно, а сидящие в ней «каски» просто смотрели в сторону, на редкие огни Искитима. По крайней мере так сказал Большой. Садовникову пришлось верить на слово. У него были свои лазейки, но «палиться» не хотелось. Мало ли: сегодня он раскроет их «ленинским», а завтра по его тропам пойдут наркокараваны.
Машина остановилась под мостом, на котором бы не разъехались и две легковушки. В тесноте между опорами и обледеневшими валунами царила почти абсолютная тьма.
– До рассвета – пять часов, – обратился к сталкеру Большой севшим после «экзо» голосом. – Глубоко не забирайся, братишка. Если не вернешься к утру – лучше оставайся в Зоне насовсем.
– Работа есть работа, – пожал плечами Садовников. – Не замерзайте, пацаны.
– Иди-иди, – вяло махнул рукой Гопа. – Треножник марсианский!
Садовников выбрался из салона, забросил рюкзак за спину, туда же пока пристроил и палку. Как паук, вскарабкался по ледяному склону.
Это еще была не Зона, но ее близость ощущалась необычайно остро. Людей в здешних краях днем с огнем не найти. Куда ни повернись: ни огонька, черным-черно. Брошенные поля тянутся на многие километры. На одной ноте, словно акын, ноет холодный ветер, и скрипят ветви одиноко стоящих деревьев.
Сталкер покосился на кирпичную коробку автобусной остановки. Свежие следы от шин четко читались на тонком насте. На обочине – окурки, пустая банка из-под «Ягуара». Мусор еще не разметало ветром. Пять минут назад здесь околачивались «каски», потом им надоело, и они переехали бить баклуши на следующую точку своего маршрута. Что ж, Фортуна улыбается второй раз. Садовников надеялся, что этой капризной барышне будет нетяжело улыбнуться еще разок, чтоб он смог выйти живым из нежданного приключения.
Шоссе вело в сердце Зоны. Забор из колючей проволоки перегораживал дорогу под прямым углом. Где начиналась «мичуринская» тропа – днем с огнем не отыщешь. Зато отпечатки сталкерских берцев останутся здесь надолго: более надежного способа поставить «каски» в известность, что кто-то проник на запретную территорию, и не придумать.
С другой стороны, нужно было поторапливаться, ведь патрульные могли в любой момент вернуться. Вот так всегда – думай на ходу, действуй на бегу. Однажды такая поспешность ему дорого обошлась. Но пришло время снова стать безрассудным.
Садовников побежал, прихрамывая, к «колючке». Подсветить бы, да нельзя. Одно время он копил на прибор ночного видения, но, проигравшись в очередной раз, отдал все деньги. Потом и мужики рассоветовали покупать устройство: в Зоне оно бы работало с помехами, к тому же действовало на аномалии как приманка.
Ага, вот. Табличка с черепом и костями. Череп сжимает в зубах сигаретку. Прикол! Значит, «мичуринская» тропа где-то здесь.
Тепло… еще теплее… совсем горячо!
За обледеневшими кустами в колючей проволоке был проделан аккуратный проход. Садовников бросил в него рюкзак, затем протиснулся сам.
Зона встречала как родного. Полоса плотного тумана отрезала сталкера от внешнего мира, а мир внутренний придвинулся навстречу, обдав теплым дыханием вечного лета. Стало светлее: небо, словно по волшебному слову, очистилось от тяжелых туч.
Ни осточертевшего мороза, ни наста. Вместо снега в воздухе кружили редкие хлопья «жгучего пуха» – как напоминание, что этот край вечного лета – не самое подходящее для отпуска место.
Он выхватил из-за спины трость, словно ниндзя – меч. Сразу стало легче, увереннее. Торопливо расстегнул бушлат, сунул в растянутый карман шапку. Особенно назойливый ком «пуха» поспешил сунуться в лицо, но Садовников отпихнул его тростью. Был от палки какой-никакой толк. «Пух» сдаваться не пожелал: к первому кому присоединились еще несколько грязно-белых сгустков. Медленно дрейфуя в воздухе, они постепенно сжимали вокруг сталкера кольцо.
Садовников мысленно хлопнул себя по лбу и выхватил мобильник. Вжал кнопку выключения, а затем выдернул батарею. Движение «жгучего пуха» потеряло целенаправленность, но часть грязного облака все равно тянулось к сталкеру, но скорее уже по инерции, нежели с умыслом.
Сталкер упал на землю и в несколько перекатов ушел в сторону. Потом вскочил на полусогнутые в коленях ноги, метнул трость, как копье. Палка, пролетев метров десять, загремела по асфальту. Садовников заторопился следом. Облако «жгучего пуха» окончательно распалось на плывущие по воле ленивого ветра сгустки.
Смахнув со лба испарину, Садовников включил фонарь и осмотрелся. В этой части Зоны бывать ему не приходилось. Но, в общем, ничего особенного: почти то же самое, что и по другую сторону Периметра, только времена года спятили. То же шоссе, те же редкие лесополосы по обе стороны, а дальше – поля, поля, поля. Некоторые заросли сорняками в человеческий рост высотой, на некоторых было черным-черно от «колючки», другие выглядели как пыльные пустыри, а на некоторых участках до сих пор колосились роскошные хлеба, как в пору до Посещения.
За полями, примерно в полукилометре, темнела лесопосадка.
Сталкер оставил бушлат в багажнике брошенного поперек дороги «жигуленка». Машина прогнила почти насквозь: «чуйка» подсказывала, что это – безопасный, не измененный Зоной металлолом. Если посчастливится вернуться, он не пройдет мимо.
Первая гайка запрыгала по дороге и скатилась в кювет. Садовников двинулся в сторону лесопосадки. От поля с хлебами ничего хорошего ожидать не стоило, это была не настоящая пшеница, а «муляж», вроде мертвеца, оживленного Зоной. От «порченой земли», поросшей «колючкой», тоже следовало держаться подальше, если не хочешь, чтоб вырос хвост или третий глаз.
Сталкер почесал затылок и выбрал путь через сорняки. Бурьян был антиподом «черной колючки», чаще всего он рос там, где следы Посещения встречались меньше всего. Фонарь Садовников погасил, поскольку лучик света дает видимость лишь на несколько метров, зато служит отличным маяком. К тому же небо над Зоной в эту ночь было ясным, звезды кучно группировались в чужие созвездия и пылали холодными искрами.
Садовников еще не доковылял до поля, когда «чуйка» подсказала, что он в опасности. Сталкер остановился, однако звук шагов не стих. Кто-то шел следом, с хрустом вминая в землю пожухлый пырей. Садовников обернулся, его трость со свистом разрубила воздух.
Он видел преследователя всего миг. Это был сталкер в камуфляжном комбезе с выражением озлобленной решимости на узком, как топор, хищном лице. В руках преследователь держал палку, утяжеленную металлическими кольцами, и ее концом целился точно в больное колено Садовникова.
В следующую секунду сталкер с палкой исчез, обдав Садовникова волной горячего воздуха с запахом крепкого пота.
Голова закружилась, а ноги подломились сами собой. Каменистая земля больно ударила по ребрам.
– Чтоб тебя!.. – ругнулся Садовников. Он сплюнул, оттолкнулся от теплого грунта и рывком сел. – Так ведь и кирпич отложить, блин, можно!
Перед глазами все еще стояло собственное лицо. Неудивительно, что с эдакой рожей он постоянно попадает в переделки.
А вообще, это все Зона. Очередной ее фортель. Ходишь сюда снова и снова, но каждый раз – как впервые. Некоторые аномалии брошенной гайкой не выявить.
Садовников поднялся. С сомнением посмотрел на стену сорняков перед собой. Из зарослей доносился звук, будто кто-то осторожно пробирается через поле, двигаясь туда же, куда направлялся Садовников.
Идти этим путем расхотелось. Сталкер решил обойти заросли и попытать счастья на участке, похожем на пустырь.
Дальше растительность резко пошла на убыль, даже почва – и та стала другой: пересушенной, сыпучей. Трость втыкалась в нее, как в песок, и Садовникову показалось, что он забрел на окраину пустыни. И что вздыхающая под натиском ветра лесопосадка – последний оазис, за которым он увидит лишь уходящие к горизонту барханы.
На пустыре он сразу определил две «комариные плеши» и наметил их границы гайками. Повсюду попадались пятна засохшей «зеленки», в таком виде эта дрянь была безобидна, но сталкер все же старался на нее не наступать.
Садовников уже пересек половину пустыря, когда сердце екнуло, и навалилось пренеприятное дежавю.
Когда-то он уже стоял посреди точно такой же пустоши, и точно так же неподалеку шумела тайга. Случилось это тринадцать лет назад и не здесь, а километров на двадцать к северу. И тогда он был не один.
Зона решила исправить этот недочет. По пустырю пронеслась быстрая тень, словно от стаи ночных птиц или низкого облака. Тень замерла недалеко перед Садовниковым, тьма в ее сердцевине забилась, будто сердце, и в этой пульсирующей черноте проступил человеческий силуэт.
Мрачный, если бы он был жив, оценил бы, каким способом Зона пытается сделать воспоминание о нем материальным.
– Эй, Шустрый! – обратился к Садовникову силуэт уже подзабытым голосом покойного друга и наставника. – Дай, не впадлу, гайку, у меня закончились.
Тогда он сказал Мрачному, что пойдет впереди. Но далеко ускакать не удалось: «хватайка» едва не сделала его одноногим. Поскольку в Искитиме уже был сталкер с погонялом Хромой – в каждой Зоне Посещения, наверное, есть охотник на артефакты с такой же кликухой, – то Садовникову пришлось перекреститься из Шустрого в Костыля.
Он погрозил призраку палкой:
– Сейчас кому-то гаек накидаю! Пропади!
Призрак захохотал, а потом исчез: слился с ночью, оставив Садовникова обливаться холодным потом.
Сталкер сел, вцепился в трость обеими руками до хруста в костяшках пальцев.
Зона положила на него глаз и решила, как говорил Садовников, «поиграть». Это хреново, это – почти приговор. Все путем, когда незаметно, как вор, проникаешь на территорию Посещения, берешь, что нужно, и так же – по-тихому – выбираешься за Периметр. Когда же Зона начинает «играть», то сталкер превращается в лабораторного хомяка, вынужденного пробираться через лабиринт со смертельными ловушками, каждая из которых нацелена именно на него.
Надо понимать положение вещей правильно: сейчас период спада активности Зоны, самая-самая окраина запретной территории, и тут – бац! – начинают происходить процессы, которые могли иметь место разве что возле водохранилища, возле Моря, к которому в здравом разуме не приблизится ни один сталкер.
Вообще, Садовников не мог не признать, что события, начиная с нелепого задания и по сей момент, выстраиваются в ряд – логичный в своей нелогичности и даже невозможности.
Неприятное предчувствие, что за этой связкой может последовать что-то масштабное и крайне опасное, появилось и исчезло: нужно было как-то выкручиваться сейчас, ну а потом… потом – суп с котом. Доживем – увидим.
Садовников навалился на трость, встал. Поджилки все еще тряслись. Гайки валились из пальцев под ноги, но – что делать? Для сталкера поход в Зону – не подвиг, а работа. Тем более, от него не требовали добыть «ведьминого студня» или живой «зеленки».
Задание, на первый взгляд, проще пареной репы. Легкие деньги, как говорится.
Но в этом-то и подвох. Кроме того, Садовников упорно не понимал, для чего мог понадобиться такой хабар. Разве что – подарить человеку, которому желаешь тихой и необъяснимой смерти.

* * * 

Сначала ему попалась старая ель. На половину высоты ее ствол был лысым, а верхушка – коричневого цвета. Потом встретилась ель с серебрящимися от бесчисленных нитей «паутины» лапами. Ель кривая, ель сухая, ель рыжая, словно проржавевшая, ель, покрытая видимыми в свете ультрафиолетового фонаря пятнами, которые не сулили ничего хорошего.
Наконец, очередная гайка привела к сосняку, находящемуся чуть в стороне от лесопосадки. Это была группа молодых деревьев, тесно жмущихся друг к другу. Там наконец Садовников обнаружил то, за чем его послали. Он несколько раз обошел вокруг стройной сосны, водя фонарем и до боли в глазах всматриваясь в темно-зеленую хвою. Пошвырял в лапы гайками. Потом вынул из рюкзака ножовку и начал пилить ствол.
За работой Садовников не сразу услышал, как усилившемуся ветру стал вторить чей-то голос, добавляя от себя ноты тоски и обреченности. Когда сталкер спохватился, ощущение чужого присутствия стало столь же четким, как если бы кто-то похлопал его по плечу.
Садовников развернулся, сжимая ножовку двумя руками, будто саблю. Он очень редко брал в Зону оружие и дома хранил пистолет, скорее, на всякий пожарный. Но теперь за короткий миг сталкер успел трижды обругать себя за то, что сегодня оставил пистолет в тайнике.
Поначалу сталкер увидел пару тускло светящихся глаз, изучающих его с вершины соседней сосны. Потом он различил белесое, покрытое не то шерстью, не то пухом туловище. Остроконечные уши, торчащие над круглой головой, неприятно походили на рога.
Вроде большого кота, но не кот… Если бы это существо встретилось Садовникову в Искитиме, он, быть может, даже не обратил на него внимание, приняв за чьего-то раздобревшего на сухих кормах домашнего питомца. А в Зоне котов не было. В Новосибирской Зоне вообще, черт возьми, ничего живого не было! Не считая, конечно, сталкеров и шатуна. Впрочем, не факт, что шатун – живой. Может, шатун – это аномалия бродячая, «нестационарная», как говорят яйцеголовые.
А здесь – реальная глазастая тварь! Расселась, как у себя дома, и нагло пялится на сталкера.
– Хабар… хабар… – послышалось с верхушки сосны, и призрачные глаза алчно сверкнули, точно отразили свет падающей звезды.
Садовников опустил пилу, шмыгнул носом и отступил. Череда ненормальностей продолжалась, как продолжался и крысиный бег по лабиринту Зоны под пристальным вниманием стоящего за ней нечеловеческого сверхразума. Его снова угораздило напороться на то, с чем другие сталкеры еще не сталкивались. Вообще, участь первооткрывателей в Зоне чаще всего незавидна. Их тела так и остаются на месте, где было совершено открытие. Можно идти по Зоне и рассуждать: вот кости Васьки Кавказца – он открыл «серую зеленку», вот мумия Женьки Седого – он впервые обнаружил «гнилую картошку», и так далее.
«Мираж. Фантом, как и призрак Мрачного, – лихорадочно размышлял Садовников. – А может – мутант. Как в Чернобыле. Нет. То, что плетет „серебристую паутину“. Недаром – брюшко круглое, как у паука. Или нет. Пришелец. Хозяин Зоны. Хотя нет. Мелковат. В любом случае – я попал».
– Хабар-хабар! – прозвучало требовательно.
– Да где ж я тебе его возьму… – развел руками сталкер. Не за «черными брызгами», «браслетами» и «обручами» его сюда принесло, в рюкзаке имелся только джентльменский набор для работы.
– Хабардал! – взвизгнул обитатель Зоны.
Сталкер убрал ножовку в рюкзак. Подумал: «Была не была!» – выковырял из ультрафиолетового фонарика батарейку и бросил ее под сосну, облюбованную существом.
– Хабардал! – обрадовалось существо и заскребло когтями по коре. – Хабар-хабар! – повторило оно воодушевленно.
Садовников пожертвовал ему пару одноразовых перчаток, пакет с сублимированной вермишелью, завалявшийся в рюкзаке, а затем – скрепя сердце – батарею от мобильника.
Мелкий бес стал спускаться с дерева, по пути истончаясь и теряя объем. К подножию сосны соскользнула едва заметная серая тень, словно существо переместилось из трехмерного мира в плоский мир длины и ширины.
Перчатка, «мивина» и две батареи исчезли, даже следов на опавшей хвое не осталось.
Садовников почесал затылок. А что, если сталкеры охотятся за артефактами, оставшимися после Посещения, а этот обитатель Зоны – за вещами, оставленными сталкерами? Возможно? А почему – нет… если возможны Зона и само Посещение?
Такой себе сталкер-наоборот. Человек найдет «этак» или «пустышку» и счастливый прет в Искитим, чтоб загнать находку, а глазастое существо подхватит оставленную сталкером зажигалку или брошенную гайку и тащит это барахло в сердце Зоны. У каждого свои сокровища.
Садовников огляделся, натянул перчатки и снова взялся за пилу.

* * * 

…По обледеневшему склону съехала сначала сосна, а затем – сталкер. В салоне джипа стоял дым коромыслом. Три пары осоловевших красных глаз уставились на Садовникова, словно не ожидали увидеть его живым. Он-то и сам еще с трудом верил, что удалось проскользнуть буквально перед бампером подъезжающей патрульной машины. Да еще – с объемистым хабаром.
– Это что? – спросил Большой.
– Сосна, – буркнул сталкер.
– А заказывали елку, – резонно заметил Гопа.
– Могу отнести обратно, – флегматично пригрозил Садовников, он настолько устал и перенервничал, что пулю в лоб принял бы как избавление.
– Ладно, не гоношись. – Хыча выбрался из салона и принялся громоздить добычу Садовникова на крышу машины. Он даже не надел перчатки: наркота притупила его инстинкт самосохранения.
Гопа достал из кармана дубленки свернутую валиком пачку денег, бросил Садовникову. Сталкер поймал гонорар двумя руками, а потом попытался втиснуться на заднее сиденье, но Большой с силой пихнул его в бок, вытолкнув из салона.
– Слышишь, на! Мы тебе не такси! – похохатывая, огласил Гопа.
– Петухи поют – проснулись, мужики идут – согнулись! – невпопад бросил Большой и захлопнул дверцу.
Долгая ночь подходила к концу, безумный заказ выполнен, и Садовников мысленно был уже дома, под теплым пледом рядом со сладко спящей женой. Осталось всего ничего: пройти на трех ногах километров пять до Искитима, потом еще почти столько же до своей избушки на окраине. И прав был, падла, Большой: к первым петухам он успеет, если, конечно, не замерзнет по дороге.
И все, что произойдет с нелепым хабаром дальше и, самое главное – с тем, к кому сосна из Зоны попадет в руки, – не его ума дело.

* * * 

31 декабря 2014 г. 
Особняк сенатора Шимченко, 
неподалеку от ботанического сада РАО 

Когда вечеринка была в самом разгаре, Большой и Хыча вышли покурить на лестницу. Сквозь приоткрытую дверь просматривался подсвеченный новогодними гирляндами Паркетный зал. Музыка била по ушам, играла какая-то приторная попса, которую реальным пацанам на трезвую голову нельзя было слушать без оскомины. В центре зала возвышалась сосна из Зоны, возле нее отплясывали с десяток малолеток и столько же людей постарше. Одежда участников вечеринки не соответствовала окружавшей их роскоши. Кое-кто из плясунов был в камуфляже и шлемах – особенной популярностью пользовалась экипировка для страйкбола, а кое-кто – вообще в рванье, словно бомжи. Паркет топтали подошвы берцев, кроссовок и кед.
А ведь в этом зале Всеволод Леонидович Шимченко не один раз устраивал благотворительные балы, и здесь танцевали вальс блестящие пары. Дамы в бальных платьях, солидные господа во фраках…
Теперь же всем верховодил мальчишка четырнадцати лет. Был он толстозад, криклив и взъерошен. Майка цвета хаки обтягивала брюшко, домашние штаны с многочисленными карманами пузырились на коленях. Лицо мальчишки было пунцовым, глаза – горящими, исступленными.
– Виталик чисто отрывается. – прокомментировал Большой, распечатывая пачку «Мальборо».
– Отец типа не знает, – пробубнил Хыча, угощаясь из пачки Большого.
Этим четким пацанам тоже пришлось вырядиться невесть во что. Большой был в провонявшей тиной одежде, которую он надевал обычно на рыбалку, безразмерная брезентовая куртка делала его не просто большим, а гигантским. На шее у него болтался противогаз-слоник с прохудившимся шлангом. Хыча же заявился в старом спортивном костюме, толстовке с капюшоном и респиратором на прыщавой морде.
– Это все Ангелина придумала, – Хыча кивнул в сторону красотки, свернувшейся клубочком в кресле, что стояло в дальнем углу паркетного зала. Смазливое личико озарял светящийся экран айфона. Заметив или, скорее, почувствовав, что за ней наблюдают, красотка вытянула длинные, отливающие глянцем ноги.
Большой сглотнул, затем проговорил с неодобрением:
– Ангелина балует мелкого.
– Та он ее достал. – Хыча махнул сигаретой. – Папик скинул шнурка на бабу, сам в Москве, домой не спешит. А бабе-то что, она ведь не мать… ей здесь жить, вот и вертится на пупе, лишь бы Веталь попустился чуток и не выносил больше мозг своей Зоной.
– В натуре. – Большой осмотрелся. – Я с Виталиком побазарил малеха перед тусовкой, он тупо долбанулся на Зоне. Прет его эта тема: тыры-пыры, хочу быть сталкером, и меня не колышет!
– Зато у него – это… – Хыча постучал пятерней по груди. – Доброе сердце!
– Да иди ты! – оскалился Большой. – О, кажись, нас спалили!
Виталик бежал к ним, поджав пухлые ручонки. Пневматическая винтовка, точь-в-точь – карабин СКС, хлопала его по боку. Вблизи мальчишка выглядел гораздо старше своих лет, и Большой подумал, что он и в самом деле может скоро упорхнуть из уютного родового гнездышко, от мачехи, которая его едва терпит, и от отца, который постоянно в Москве, чтобы податься на сталкерские хлеба… В Искитиме, правда, его сразу же найдут, но в мире ведь есть и другие Зоны Посещения!
– Большой! Хыча! – Мальчишка говорил уже басом, в его интонациях легко было расслышать искренность и тепло, таким голосом обращаются к друзьям, а не к прожженным негодяям. Виталик не знал, чем именно занимаются рослые, плечистые сотрудники отца, но они то и дело попадались ему на глаза, потому что были при доме и выполняли какие-то поручения. Это именно они привезли сосну из самой Зоны, на них можно было положиться! Вообще-то, Виталику хотелось настоящий артефакт, но его он выпросит позднее – на день рождения. А сейчас – Новый год, и сосна, прибывшая из запретных земель, как говорится – в тему.
– Скоро объявлю конкурс с метанием гаек! – сказал мальчишка, сверкая глазами. – Вы идете или нет? Посмотрим, кто из нас самый крутой сталкер!
– Дык, это… – Хыча ощерился. – Известно – кто! Ты, Виталюня!
Виталик брезгливо поморщился.
– Так! Бросайте дымить и не заговаривайте мне зубы. Я хочу, чтоб все соревновались. Не надо называть меня лучшим по умолчанию – так нечестно.
Сказав это, Виталик отправился к гостям. Большой и Хыча без особого энтузиазма поплелись следом.
– Надеюсь, он не настучал гостям, откуда елка, – сказал Хыча, с опаской поглядывая на украшенное стеклянными побрякушками дерево. Расставившее широкие лапы, ощетинившееся иглами, оно показалось Хыче косматым чудовищем, притаившимся за маскировкой из мишуры.
– Сосна, – машинально поправил приятеля Большой. – Не надейся: он уже всем по секрету нашушукал. Только кто ж ему поверит?

* * * 

Почему от подростков всегда так плохо пахнет?
Ангелина опустила телефон и, морщась, поглядела на тусовку. Само собой, у Виталика не было друзей. Откуда им взяться, у эдакого балбеса? На тематическую «сталкерскую» вечеринку пришлось в приказном порядке созвать детей горничных, кухарок, водителей, садовников и прочей прислуги. Штат «лакеев» в загородном особняке господина Шимченко был приличным. Заявилась орава личинок, жадная на халяву, но не наученная еще брить подмышки и лобки, менять каждый день носки, регулярно чистить зубы и посещать стоматолога.
Она бы совсем с ними спятила, если бы не преданные люди. Антоха Большой всегда готов прийти на помощь, и спиногрыз с ним ладит.
Сама же Ангелина планировала улизнуть из этого бедлама, сославшись на недомогание, но, как назло, ее решили «кинуть».
«Зая, а ты опасная. Я не приеду».
Это был старинный дружок, симпатичный и умный научный сотрудник из Института. Ангелина полагала, что он не откажется от интрижки с замужней дамой. Но, похоже, на большее, чем виртуальный флирт, рассчитывать не приходилось. Как бы она не шифровалась, очкарик выяснил, кто ее муж. И, прозрев, поспешил спустить многообещающее общение на тормозах.
«Уехал с семьей в горы. Извини. С наступающим!»
А это – инструктор по фитнесу. Улыбчивый, смуглый качок без особых моральных принципов. Гарантированный секс в любое время суток.
Выходит, не такой уж и гарантированный… Ничего, вот спустится, скотина, с гор, а он уже уволен.
Последний вариант – свалить к подруге. Не самый лучший в плане экстрима и плотских удовольствий, зато удобный и особых подозрений не вызовет.
Мелодичный перезвон. Новая эсэмэска.
«Имеется самбука и отличная компания. Ждем!»
Глазки Ангелины заблестели. Она поднялась. С неудовольствием отметила, что шорты защитного цвета, которые она носила еще в девичестве, сильно врезаются в раздобревший зад и мешают ходить. Пропасть бы Виталику пропадом с его сталкерским дресс-кодом!
Ангелина посмотрела на сосну. Она не верила в Зону. Для нее чудеса и тайны запретной территории были таким же темным лесом, как алгебра, химия и физика в старших классах.
Не верила, не понимала, не боялась.
Но в глубине души надеялась, что дерево, доставленное из проклятых земель, прикончит осточертевшего Виталика, который станет – не нужна кофейная гуща, чтобы предвидеть, – и дневать, и ночевать в паркетном зале, под празднично украшенной сосной.
А если очень повезет – не одного только Виталика, но и всех, кто сейчас портит воздух в ее особняке.
Потому что надоели. Достали. Господи, как же хочется веселиться…
– Тоха! – позвала она.
Большой тут же притрусил: в одной руке – залапанный стакан с газировкой, в другой – кусок торта «Птичье молоко».
– Где Гопа? – спросила Ангелина.
– На месте, – улыбнулся, показав испачканные десертом зубы, Большой. – В «конюшне».
– Свистни ему, Тошечка: пусть седлает, – распорядилась Ангелина. – Поеду к Марте. Опять ее хахаль поматросил и кинул. Будем пить и жаловаться друг другу на мужиков-сволочей.
Большой с готовностью кивнул и выхватил «трубу»:
– Сейчас все устроим, Ангелина Юрьевна!
– Спасибо, мордастенький. Пойду переоденусь. Ты – за старшего!
– Так точно!
Браток проводил жену сенатора жадным взглядом. Ему нравилось, как на ней сидят тесные шорты.

* * * 

1 января 2015 г. (5:47) 
Особняк сенатора Шимченко 

Горничная позаботилась о подарках. С десяток коробок разных размеров лежало под новогодней елкой. Точнее – сосной. Хотя какая, в общем, разница. В доме было тихо. Не спала охрана, да на кухне начали мыть грязную посуду, оставшуюся после вечеринки.
У Виталика была коробка с болтами и гайками. Ее он выпросил у дяди Миши – одного из папиных водителей. Дядя Миша, отставной спецназовец, майор, много чего повидавший в жизни, был удивлен, что такая ничем не примечательная вещь может принести столько искренней радости мальчишке, у которого есть все.
Настал нужный момент, болты и гайки пригодились. Они со звоном отскакивали от навощенного паркета, они пролетали через весь зал, они рикошетили от стен и возвращались к празднично наряженной сосне из Зоны, словно та притягивала железо, как магнит.
Виталик медленно продвигался вперед. Он играл сам с собой. Он частенько оставался без компании, но после вчерашней отпадной вечеринки эта игра в одиночестве была по-особенному захватывающей.
На нем был респиратор, камуфляжная куртка, универсальные спортивки с карманами, набитыми гайками. Один осторожный шаг, затем – второй. Бросить гайку, внимательно проследить, как она катится по полу. Сделать еще шаг. Виталику казалось, что под сосной его ждут не кроссовки и игровые приставки, запакованные в цветную фольгу, а самые настоящие «рачьи глаза», «пустышки», «черные брызги», «гремучие салфетки». Еще немного – и он доберется до своего хабара. Как настоящий сталкер.
Новая гайка тяжело упала на паркет, а затем исчезла. На полу остался лишь шестигранный оттиск, похожий на печать.
– «Комариная плешь»… – затаив дыхание, проговорил Виталик. Не веря глазам, он швырнул вторую гайку туда же. А потом – третью, четвертую.
Все они пропали, оставив на паркете лишь следы.
– Спасибо-спасибо-спасибо! – заорал Виталик, а потом пульнул из пневматического ружья в потолок.
Было непонятно, кого он благодарил в тот самый счастливый в его жизни момент, но, словно в ответ на слова, среди коробок в фольговой упаковке забрезжил неяркий, нежный, как первый рассветный луч, свет.
Блик лег на раскрасневшееся лицо мальчишки, отразился в широко распахнутых глазах.
Прижав к груди ружье, Виталик тихо-тихо попятился из зала вон.

Глава вторая

4 января 2015 г. 
Новосибирская область. Бердское шоссе 

Машину обстреляли, когда Шимченко рассматривал фотографии Дианы на экране айфона, аккуратно увеличивая масштаб холеными пальцами.
Диана работала в секретариате Федерального собрания. Миниатюрная, почти мальчишеская фигурка и короткостриженые, покрашенные в рыжий цвет волосы – Диана ничем не напоминала Ангелину. И этим еще больше привлекала Шимченко.
Вот фото, где Диана в деловом костюме позирует, улыбаясь, в коридоре ФС. Вот она в пальто на ступенях Госдумы, поправляет шарф. Вот в вечернем платье за столиком в японском ресторане, держит палочками ролл. Вот в шелковом неглиже в московской квартире Шимченко, игриво смотрит в камеру телефона, откинувшись на дюжину подушек.
Филя украдкой поглядывал шефу через плечо. Он играл рыжеватыми бровями, развлекаясь тем, что представлял на месте Шимченко себя. Филя бы не слишком церемонился с этой крашеной бестией. Для начала он бы слегка придушил девицу ремнем, а потом нарисовал острием финского ножа на ее плоской груди смайлик, а дальше…
Машину словно окатило градом. Пахнуло жженой резиной, бронированные стекла затянуло серебристой паутиной трещин.
– Шеф, пригнись! – Филя схватил Шимченко за плечо и рванул вниз так, что затрещал рукав пальто. Шимченко выматерился, айфон упал на резиновый коврик.
Взвизгнули шины, дядя Миша, сидевший за рулем, торопился вывести представительский «мерс» из простреливаемой зоны. «Мерс» вилял на мокрой трассе и не слушался управления, точно раненая лошадь. Машина сопровождения – черный хаммер, следовавший за «мерседесом», – съехала на обочину. Раз-два: охрана Шимченко залегла среди сугробов, передергивая затворы «кедров» и «стечкиных».
Дядя Миша заехал за поворот, спрятав машину за стену раскидистых лиственниц.
– Все целы? – выпалил он.
Шимченко поднял телефон и смахнул грязь с экрана, закрыв заодно галерею фотографий Дианы, хотя дальше они были еще интереснее.
– Дядя Миха – красавчег! – похвалил водителя Филя. Его охватило нервозное веселье. Хотелось хохотать и причинять боль ближним.
Отставной спецназовец смотрел безумными глазами на Шимченко и Филю, из перекошенного рта дяди Миши вырывалось сиплое дыхание.
– Стареешь, – холодно заметил Шимченко.
– Виноват. – Дядя Миша поторопился отвести взгляд.
Филя распахнул дверцу – грохот выстрелов ударил по ушам, словно кто-то вывел громкость до предела, – выпрыгнул на снег. Распахнув полы пальто, выхватил одной рукой из подмышечной кобуры ПМ, а второй – мобильник. Подбежал к деревьям и прижался к ближайшему стволу, поглядывая в ту сторону, откуда, как он предполагал, обстреляли их тачку.
– Это было вместо «здравствуйте», – процедил Шимченко, обращаясь к дяде Мише. – Рады мне здесь, ничего не скажешь.
– Да что ты, Леонидыч! – Водитель смотрел на шефа из зеркала заднего вида. – Народ за тебя!
Шимченко хмыкнул и почесал телефоном бровь. Адреналин схлынул, навалился липкий страх и отупляющая усталость.
Давно такого не было. С девяносто седьмого года – не грешно и отвыкнуть. Причем не где-нибудь, а почти дома, почти во дворе: на пути из аэропорта «Толмачево», среди тайги, которую он знает как свои пять пальцев!
Под боком у Резо и «ленинских»: хороши, блин, партнеры! Какие-то фраера на их территории беспредельничают, а они – в ус не дуют.
Еще и в семье какие-то проблемы. Причем дело, судя по истерике Ангелины и оправдывающемуся бурчанию Большого, пахнет навозом. Пришлось взять недельку отпуска и вернуться в родные пенаты.
Филя подбежал к «мерседесу», возбужденно размахивая мобильником; его пистолет снова был в кобуре.
– Все, шеф! Наша взяла! – выпалил он, распахнув дверцу. – Пацаны положили двух долбодятлов мордой в снег. У наших потерь нет.
Шимченко подвинулся:
– Садись давай, машину выхолаживаешь!
Помощник уселся, обдав сенатора духом зимней тайги.
– Миша, а ну трогай помаленьку! – распорядился тогда Шимченко. – Хочу посмотреть на наших злодеев.
Водитель вырулил на шоссе, направил машину к «хаммеру» и собравшейся возле него толпе охранников.
Солнышко ярко светило сквозь разрывы в пепельных тучах, и в его лучах отчетливо было видно, как красна снежная каша на дороге. А вот и долбодятлы – Шимченко невольно подался вперед – лежат на асфальте. Над одним склонился начальник охраны Зурабов со жгутом в руках. Чуть в стороне лежали два «калаша».
Сенатор открыл дверь со своей стороны.
– Что там, Руслан? – спросил он с нарочитым спокойствием.
– Уголовники, Всеволод Леонидович, недавно откинулись, – с готовностью доложил Зурабов. – Все в наколках. Да и нарики, похоже. – Он с брезгливостью уставился на лежащего у его ног человека. Тот поднял голову и тихонько, но с глубокой скорбью завыл.
– Чего это он? – поинтересовался Шимченко презрительным тоном.
– Ранен, – просто ответил Зурабов.
– Сильно?
– Так точно, шеф. Артерию зацепило. В больничку нужно.
Шимченко вздохнул, обвел взглядом охрану: крепких ребят в одинаковых пальто поверх костюмов. Те раскраснелись после сражения, кое-кто еще не успел стряхнуть с одежды снег. Видно было, что им хочется пострелять еще, да только не в кого.
– Ты еще предложи полицию вызвать! – прошипел, не имея больше сил притворяться невозмутимым, Шимченко. – Живо избавьтесь от раненого! И чтоб ни одного следа! А этого, – он кивнул в сторону второго пленника: тот отчаянно пытался зарыться в снежную кашу с головой, – в багажник! Я сам буду с ним разговаривать!
Охрана поспешила выполнить приказ. Зураб наступил вяло сопротивлявшемуся раненому на горло, в это время два бойца достали из «хаммера» и развернули полиэтиленовый мешок для трупов: они всегда возили с собой такие на всякий случай.
Другая пара охранников подхватила второго стрелка, технично и слаженно надела на него наручники, замотала рот скотчем, а потом бросила в багажник «мерса». Филя хихикнул и постучал по заднему крылу ладонью.
Шимченко поднял взгляд. Шоссе было пустынным в обоих направлениях. Спелое солнце висело над тайгой объемным шаром. Свет был густым и каким-то неторопливым, как янтарная смола, сползающая по чешуйчатому стволу сосны. В вышине расползались, закрашивая небо в серо-стальной цвет, тучи. Ветер пах хвоей и снегом.
Сенатор вдохнул полной грудью. Смахнул навернувшуюся слезу.
Все-таки дом – есть дом. Нигде так легко не дышится, как в родном краю.
– Всеволод Леонидович, – обратился к нему Зурабов. – Я тут прикинул. Это были непрофессионалы. Они отсидели пятнашку и думали, что у нас тут все еще девяностые. Тот, кто их нанял, не рассчитывал, что эти ушлепки вас убьют. Вас хотели попугать, ну или о чем-то предупредить.
Шимченко хмуро кивнул, затем помочился на заднее колесо авто.
В багажнике ворочался пленник. Филя перебрасывал рукоять финки из ладони в ладонь, предвкушая забаву.

* * * 

4 января 2015 г. (16:27) 
Особняк сенатора Шимченко 

Можжевельники расступились, открывая вид на сенаторские владения. Просторный, чуть всхолмленный участок покоился под потемневшим настом. Особняк – три этажа, тяжелая мансардная крыша под зеленой, слегка выгоревшей на солнце битумной черепицей – был окружен двухметровым забором. В высоких арочных окнах бликовало солнце, и с трассы казалось, будто внутри дома бушует огонь. Словно часовые, внутри закрытой территории и по другую сторону периметра возвышались корабельные сосны.
Ботанический сад РАО находился меньше чем в полукилометре от особняка. Роскошная зелень заслоняла горизонт стеной. Недалеко было и до Академгородка, где трудились мужественные исследователи Зоны Посещения. Да, Зона… в свое время они удачно вписали ее в предвыборную пиар-кампанию. Оказалось, что на многих это явление действует магнетически. Говоришь им: «Я родился там, откуда виден центр безлюдного Бердска, в детстве я играл „черными брызгами“, а в юности ходил за Периметр, чтоб произвести на девчонок впечатление, теперь я – сталкер среди бюрократов!» И за тебя отдают голос. В конце концов, может, Виталик не такой уж и дебил, если тысячи молодых людей оказалось возможно подкупить такими словами.
«Мерседес» остановился перед коваными воротами. Камера наблюдения окинула машину пустым рыбьим взором. В багажнике снова загремело и заскрипело. Створки ворот разъехались в стороны, дядя Миша крякнул и вдавил педаль газа.
И хотя возле дома мало что изменилось, Шимченко с первых секунд понял – происходит что-то неладное. Навалилось тягостное предчувствие.
На крыльце стояли Ангелина и Большой, в их позах читалось напряжение. Слуги испуганно выглядывали из застекленной веранды.
Шимченко поправил узел галстука.
– Филя, Миша. – проговорил он тихим голосом. – Злодея в подвал – в «тайную комнату», да так, чтоб ни одна пара лишних глаз не увидела.
– Сделаем. – Филя потер ладони.
– Так точно, – отозвался дядя Миша.
Сенатор открыл дверцу.
– А я пообщаюсь с семейством и подойду.
На лицах Ангелины и Большого появились нарочитые улыбки. Шимченко поднялся на крыльцо.
– Здрасте-здрасте, – поздоровался он, стараясь не раздражаться раньше времени.
– Приве-е-ет! – протянула Ангелина, подставляя мужу щеку. – Как нам тебя не хватало! Нормально добрался?
Шимченко оглянулся: машина как раз отъезжала от крыльца, вид изрешеченного борта и покрытых трещинами стекол был красноречивее любых слов. Пожалуй, лишь такой платиновой овце, как Ангелина, могло что-то показаться непонятным.
Сенатор криво усмехнулся, затем взял жену чуть пониже локтя и с силой стиснул пальцы. Ангелина побледнела.
– Что вы тут натворили? – глухо прорычал Шимченко.
Ангелина не ответила. Мотнула головой и всхлипнула.
– Всеволод Леонидович, – обратился к сенатору Большой, правда, прозвучало это вроде «Все-о Л-леыч» из-за того, что он сильно волновался. – Да ерунда какая-то, шеф! Мы сами ничего не понимаем!
Шимченко перевел взгляд на Большого.
– А где Виталик? – неожиданно спросил он. – Почему сын меня не встречает? С ним все в порядке? Если с ним что-то произошло, я вас…
– Все с ним в порядке! – заверила Ангелина, освободив руку. – Он боится, что ты будешь ругаться, потому и заперся в комнате.
– Хорош трепаться! Быстро объясняйте, в чем дело!
– Это все долбаный сталкер! – Ангелина прижала руки к груди. – Мы не виноваты!
– Та-а-ак, – протянул Шимченко. – Что еще за сталкер?
Ангелина и Большой переглянулись.
– Шеф, – браток натянуто улыбнулся. – Давайте сами вы посмотрите, а? Мы ничего не понимаем…
– Это естественно! – Шимченко повернулся к Большому. – Вы ведь идиоты. Показывайте!
На веранде прислуги не оказалось: все поспешили скрыться с глаз хозяина, оставив после себя только запах дезодоранта, чистящего средства для посуды и жареного лука.
– Ты только не волнуйся, зайка. – Ангелина погладила Шимченко по спине.
– Убери лапы и заткнись, – бросил, не оборачиваясь, сенатор. – Рот будешь открывать, когда я тебе велю.
Ангелина закатила глаза и поспешила пропустить Большого вперед, а сама поплелась в арьергарде процессии. Они миновали просторный холл, где пылал веселый огонь в камине и пахло живым дровяным духом. Вышли на лестницу, перед которой дежурил охранник в камуфляже.
– Здравствуйте, Всеволод Леонидович!
Отвечая на приветствие небрежным кивком, Шимченко подумал: «А ведь им никто не сообщал о покушении, но уже такой кипиш!»
На втором этаже, перед входом в паркетный зал, их ждал Хыча с помповым ружьем наперевес.
– Здравия желаю, шеф! – Хыча сначала вытянулся по струнке, а потом отступил к дверям в зал, перекрыв вход. – Там, это… может быть реально опасно!
– Да, шеф, – поддержал товарища Большой. – Не заходите туда, просто посмотрите.
Хыча отступил на шаг вбок. Шимченко хмыкнул и заглянул за порог, не зная даже, что и предполагать.
На окна были опущены шторы, под потолком сияла люстра. В центре зала возвышалась серебристой свечой украшенная игрушками и мишурой сосна. Под новогодним деревом лежали нераспакованные подарки. Вот это было действительно странно… Шимченко подумал, что ему вешают лапшу на уши, и что с Виталиком все-таки что-то случилось.
Лица сенатора коснулся теплый ветерок. Это был нездоровый воздух. Словно зверь дыхнул в лицо гнилью и сырым мясом.
Шимченко шагнул вперед, Большой бесцеремонно схватил его за плечо.
– Опасно, шеф, – пояснил он, краснея лицом под испепеляющим взглядом сенатора. – Там «комариная плешь».
– Чего? – не понял Шимченко.
– «Комариная плешь», – повторил Большой и осторожно переступил через порог. – Во-он! Видите?
Он указал на неопрятное красное пятно, которое выглядело так, словно кто-то вылил на паркет бутыль томатного сока. Возле пятна поблескивали металлом какие-то нашлепки.
Шимченко не сразу сообразил, что такое «комариная плешь», хотя он действительно прожил бок о бок с Зоной целую жизнь и знал множество реалий того запретного места. «Комариная плешь»? Такое мог выдумать Виталик, но никак не взрослый человек без особого воображения, каким был Большой.
Хыча шмыгнул носом и тоже выглянул за порог. По тому, как белели кости судорожно сжатых на ружье пальцев, по сосредоточенному взгляду, по полусогнутым в коленях ногам Шимченко понял, что Хыча готов драться не на жизнь, а на смерть с неведомой угрозой, которая, почему-то, должна был нагрянуть из глубины зала.
«Может, они меня разыгрывают?» – подумал Шимченко уже скорее из упрямства, а не потому, что верил в это.
– Долбаный сталкер! – прошипела снова Ангелина. – Кинул нас! Туфту впарил! Подсунул елку с аномалией!
Шимченко было трудно чем-либо удивить, но на сей раз жена поразила его безграничной глупостью.
– Вы заказали елку сталкеру? – Сенатор ожег Ангелину взглядом. – Вы в своем уме? Зачем? Тайга в двух шагах от дома!
– Пап… – всхлипнули на лестнице. – Ангелина врет, сталкер ни при чем.
– Виталька! – Шимченко жестом приказал жене и братанам убраться с дороги.
Сын сенатора стоял на ступенях, повесив нос и опустив плечи. Нервные пальцы мяли край майки цвета хаки.
– Пап, это я виноват. – Виталик шмыгнул носом. – Я устраивал тематическую сталкерскую супервечеринку, и для этого мне нужно было ну хоть что-нибудь из Зоны. Что-нибудь настоящее. Я попросил елку, и вот они, – кивок в сторону Ангелины, – ее достали. Они не виноваты, папа.
Сенатор окинул взглядом шайку-лейку.
– Ну конечно, – проворчал он. – Во всем виноват четырнадцатилетний пацан. Взрослые люди, у которых не оказалось своей головы на плечах и которые выполнили каприз малолетки слово в слово, никаким боком не виноваты.
Ангелина оскалилась.
– Да мы тут хороводы вокруг твоего мальчишки водим! – вспылила она. – Потому что некоторые не могут уделить ни часа драгоценного времени для сына!
Большой и Хыча втянули головы в плечи и отступили. Казалось, что они не прочь стать невидимыми или просочиться сквозь стены.
Шимченко прочистил горло и обратился к Ангелине:
– Еще раз повысишь голос в моем присутствии, отправлю тебя туда, откуда взял. Зимой в деревне хорошо: работы в поле нет.
Ангелина бросила пару негодующих взглядов в сторону мужа и Виталика, потом опустила голову.
– Друзья мои, – проговорил тогда Шимченко. – В моем доме – незаконно вынесенный из Зоны Посещения объект. Поскольку он опасен, то это – до восьми лет с конфискацией. – Он наклонился к Ангелине: – Сколько человек знает об этом?
Большой, Хыча и Ангелина переглянулись. Шимченко с присвистом втянул воздух сквозь зубы. Большой сделал шаг вперед.
– Не больше десяти человек, вместе с нами и с Виталиком, – сказал он. – Когда мы узнали, что тут такие пироги, то сразу закрыли зал якобы на ремонт и сняли с него наблюдение.
– А как вы узнали об аномалии?
Большой вздохнул и с явной неохотой вынул мобильник. Потыкал толстым пальцем в экран, затем передал телефон Шимченко.
На экране была черно-белая картинка – запись камеры наблюдения. Сенатор увидел пустой зал и сосну, потом на паркет легла длинная тень. Под камерой прошла женщина в длинном платье.
– Она решила убрать разбросанные Виталиком гайки, – прокомментировал Большой.
Шимченко прищурился. Фигурка задержалась перед сосной. А затем – сенатору показалось, что он видит какой-то голливудский спецэффект, – смялась, словно была не человеком из плоти и крови, а муляжом из папье-маше, полностью исчезнув из вида. Шимченко вспомнил лужу засохшего «томатного сока» на паркете и почувствовал ярость.
– Это была наша горничная? – спросил он сквозь зубы. – Это была Мила Скленарж, которую я выписал из Праги?
– Так точно… – просопел Большой.
Шимченко запустил мобильником в стену. Во все стороны брызнули обломки. Хыча и Большой отпрянули, Ангелина взвизгнула и закрыла лицо ладонями.
– У Милы – муж и двое детей! – зло проговорил Шимченко, хрустя суставами пальцев. – Вы представляете, сколько будет стоить их молчание? Вы что, думаете, мне бабки с неба сыплются? Думаете, что вам все можно, если вы – мои люди? Если это так, то вы ошибаетесь. И за вот эту подставу, – он указал на сосну, – вы ответите!
Он уже представлял заголовки газет и сетевых информационных агентств. Сенатор из Зоны Посещения… Определенно, в этом была ирония судьбы. Предвыборная пиар-компания обернулась неприглядной реальностью, нашла его в стенах собственного дома и вышла боком. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо. Не стоило заигрывать с темной, нечеловеческой силой; Зона, быть может, и помогла ему заполучить портфель сенатора, однако расплата воспоследовала.
– Ответим, Всеволод Леонидович, – пробурчал Большой. – Зуб даем – ответим. Землю будем жрать, но все исправим.
Шимченко сложил ладони лодочкой.
– Упаси вас бог, чтоб об аномалии узнала хоть одна душа со стороны, – с расстановкой проговорил он. – Сядем, как говорится, все. Мои «партнеры» и «доброжелатели» пойдут на что угодно, лишь бы пустить меня на дно! А заодно и вас! Дай только малейшую возможность! Малейшую слабину!
– Понятно, шеф! – Большой и Хыча энергично затрясли бритыми головами.
Запиликал телефон – это звонил сенатору Филя. Шимченко сбросил вызов. В подвале ждал тот, кого уже можно было вычеркнуть из списка живых: человек, который дышал, моргал и потел, еще не осознавая, что он уже мертв. Филю было опасно оставлять наедине с пленником: он мог не удержаться и начать допрос без сенатора. А у Шимченко тоже чесались кулаки.
– Закрыть здесь все, опечатать. – Сенатор еще раз, поджав губы, заглянул в Паркетный зал. – Опросить весь персонал, выяснить, кто чего знает.
Большой и Хыча вытянулись по струнке.
Он повернулся к Ангелине:
– Ужин через час. Подать в мой кабинет.
– Слушаюсь и повинуюсь, – отозвалась Ангелина упавшим голосом.
Шимченко повернулся к Виталику:
– А ты… надежда и опора… уже сделал уроки?
Виталик замотал головой.
– Вперед, – улыбка Шимченко была ледяной. – Приду проверить.
Мальчишка, тяжело пыхтя, потопал наверх. Он несколько раз оглянулся, будто собирался что-то сказать еще, но каждый раз раздумывал.
– Вот это он всех грузит… – пробормотал Хыча Большому, с опаской поглядывая на сенатора.
В подвале Шимченко было много укромных закутков, куда без разрешения хозяина персонал входить не имел права.
«Тайная комната» находилась под кухней, однако наверху никто не услышал ни постороннего звука. Внизу же было шумно.
– Все скажу! Все-все-все! – вопил прикованный к списанному стоматологическому креслу без подголовника киллер-неудачник. Кресло стояло в центре квадратного куска старого, пузыристого линолеума: его Филя постелил заранее, чтоб не испачкать пол. За спинкой кресла поблескивала панель из пуленепробиваемого стекла. За нею, в неосвещенной части помещения, находился самый современный сейф. Хранились в высокотехнологичном шкафу не золото и не брильянты, а всякая полезная мелочовка, при помощи которой можно было одних людей возвысить до небес, а других – навсегда втоптать грязь. Документы, фотоснимки, прочее барахло. Имелось в этом сейфе и то, что могло погубить сенатора, попадись оно не в те руки. Так уж получалось, что этот компромат был обоюдоострым, обращаться с ним нужно было как с оружием: бережно, дабы не допустить самострела.
Шимченко сидел на скромном табурете, уперев заросший седой щетиной подбородок в сплетенные пальцы. Льдистый взгляд был направлен точно в переносицу киллера.
Филя неспешно прохаживался вокруг кресла, словно художник – возле мольберта, любуясь под всеми возможными углами творением своих рук. Вместо кисти у помощника сенатора были пассатижи, с инструмента на линолеум капала кровь.
– С трудом верится, – проговорил Филя, и пленник, выпучив глаза, со страхом уставился на него. – Такая маленькая-премаленькая штуковина, как ноготь, а столько боли.
– Я не хотел! Бес попутал! – метался в кресле пленник. – Мне доза была нужна… – Он скривился, затем зарыдал, дрожа всем телом.
– Кто тебя нанял? – спросил Шимченко, не отрывая подбородка от сплетенных пальцев.
Филя выразительно пощелкал пассатижами.
– Не знаю, начальник, – проговорил киллер, сильно кривя рот и роняя слюну на замызганный джемпер. – Веришь? Не знаю! Какой-то крендель вышел на Мымыку, а тот подцепил меня. Мы ведь с Мымыкой в девяностых обменники щипали. Мымыка как брат был мне!
– И где же теперь Мымыка? – спросил Шимченко.
– Так подстрелили его на трассе, командир… – Киллер невинно захлопал глазами.
– Концов, выходит, не найти? – уточнил тем же скучающим тоном сенатор.
– Я… я… – Киллер покосился на пассатижи. – Я знаю только, что Мымыке говорили о каких-то птичках. Я не знаю, что это означает, – мамой клянусь! – Пленник рванул вперед так, что кресло затрещало. – Мол, надо напомнить господину сенатору о птичках!
Шимченко побледнел.
– О каких еще птичках? – с угрозой проговорил он.
– Я не в теме, начальник!
Сенатор кивнул, и Филя ударил кулаком с зажатыми в нем пассатижами пленнику в ухо. Киллер снова зарыдал, по его грязной шее заструилась кровь.
– Кто тебя нанял? – повторил вопрос Шимченко.
– Говори, тварь! – гаркнул пленнику в здоровое ухо Филя.
– Это была баба! – завопил киллер. – Мымыка сказал, что это была баба! Сказал, что она просила напомнить сенатору о птичках! Буфера у нее – будь здоров! Что те подушки! А больше Мымыка ничего о ней не говорил!
Шимченко поглядел на Филю.
– Руслан был прав, – сказал тот, несильно постукивая киллеру по темени пассатижами. – Этих гавриков кинули. Бросили на убой с одной целью – намекнуть, что о вашей деятельности им известно чуть больше, чем другим.
– Вот суки! Суки! – снова заметался пленник. – Виноват я, начальник! Бес попутал! Не убивай!
– Полагаешь, кто-то хочет вывести меня из равновесия? – обратился Шимченко к Филе, игнорируя вопли киллера.
– Ага. Кто-то надеется, что вы наделаете ошибок.
– Больше похоже на объявление войны.
– Да уж. Но нам не привыкать. – Филя подбросил и поймал пассатижи.
Сенатор поглядел в сторону задрапированного густой тенью сейфа. Насколько это хранилище может быть надежным в складывающихся условиях?
«Охрану особняка нужно утроить, – решил Шимченко. – Добавить камеры наблюдения и поработать с персоналом. Убрать всех, кто проявит хоть малейшую нелояльность».
– Не убивай… не убивай… – на одной ноте канючил киллер.
Зазвонил телефон. Шимченко посмотрел на экран и поморщился.
– Слышь! Заткни этого! – бросил сенатор помощнику. – Мне звонит Сам! – И продолжил, прижав трубку к уху, деревянным от внезапно нахлынувшего волнения голосом: – Шимченко слушает, господин президент!
Сам был как всегда предельно вежлив, говорил он мягко, доброжелательно, но в то же время в его тоне ощущалась насмешка. Последнее всегда выводило из равновесия, создавалось впечатление, будто Сам знает гораздо больше, чем говорит. Причем вполне могло оказаться, что так оно и есть.
– Мне доложили, что у вас семейные неурядицы, и по этой причине вы временно покинули нас, – сказал Сам с искренним сочувствием.
– Не убивай… не убивай… – продолжал умолять киллер, Филя прижал к своим губам пассатижи: мол, помолчи.
– Да-да, все верно, господин президент, – ответил Шимченко, плотнее обхватывая телефон ладонями.
– Надеюсь, ничего серьезного? – поинтересовался Сам. – Что это за голоса на фоне? Нужна ли помощь? У нас тут как раз Центральный военный округ в боеготовности – внезапная проверка…
– Нет-нет, что вы, спасибо, – поторопился заверить сенатор елейным голосом. – Я буквально на недельку. Разгребусь – и сразу в Москву.
– Да-да, решайте свои проблемы. Оборонный заказ подождет, – позволил президент, и Шимченко как всегда не понял: говорит ли тот всерьез или издевается. – И наши западные партнеры из авиаконцерна тоже подождут. Семья – это святое.
– Служить тебе буду… – бормотал киллер. – Меня ведь гунявый главпетух Мымыка на мокрое дело подбил… очень доза была нужна… а я завязать хотел, клянусь мамой, хотел.
– Мм, – протянул Шимченко, затем провел пальцем по заросшему щетиной горлу. – Возвращаюсь в Москву в ближайшие дни, господин президент! Европейские партнеры даже не заметят, что я отсутствовал.
Филя бросил пассатижи киллеру на колени и в следующий миг вогнал в затылок приговоренного лезвие «финки». Острие вышло у пленника изо рта, тот будто решил напоследок показать сенатору стальной язык.
– Конечно-конечно, – согласился Сам. – Без главы Комитета по обороне и безопасности Совета Федерации не видать нам птичек… а очень хочется, чтоб они у нас были… Вы согласны, Всеволод Леонидович?
– Безусловно, господин президент, – ответил Шимченко, глядя в остекленевшие глаза киллера, словно в мутное зеркало.
– Кстати! Тут пресс-секретарь скинул мне прелюбопытный ролик! – как бы невзначай вспомнил президент. – Говорят, рекордсмен по количеству просмотров на ютубе! Представьте: там роскошный зал с новогодней елкой, и женщина попадает в «комариную плешь», не видели такой?
– Н-нет, – выдавил Шимченко.
Филя потянул за рукоять ножа, мертвое тело пробила дрожь.
– Вы посмотрите, Всеволод Леонидович. Обратите, так сказать, свое драгоценное внимание.
– Непременно… – пообещал онемевшими губами Шимченко.
– Мне почему-то кажется, что это – спецэффект, – продолжил, как ни в чем не бывало, президент, – но специалисты возражают. Они утверждают, что такой факт действительно мог иметь место, и, что самое печальное, – в окрестностях нашей Новосибирской Зоны Посещения. Но ведь вы не слышали ни о чем таком, да?
– Да, – выдавил Шимченко.
– Что ж, прекрасно. Я жду вас в Москве, – закончил вкрадчивым голосом президент и отключился.
Филя вытер лезвие «финки» о джемпер покойника. Поднял нож к свету и придирчиво осмотрел сталь. Шимченко со скрипом потер щетинистый подбородок.
– Ну что? – спросил помощник сенатора. – На вас лица нет.
Шимченко поднял взгляд на Филю. У сенатора были красные, как с похмелья, глаза.
– Слушай, почему все называют «самолеты судного дня» стоимостью в полмиллиарда с гаком баксов – птичками? – спросил он, фотографируя айфоном Филю рядом с трупом – для пополнения коллекции компроматов и просто на всякий случай. Филя, зная о «тараканах» начальника, взял покойника за уши, развернул его лицом к камере, затем широко улыбнулся сам.
– Наверное, чтобы не накаркать, – сказал он, не прекращая улыбаться. – В лесу волка волком не называют.
Помещение озарила вспышка, выбелив лица Фили и мертвого киллера, кроме того – выхватив из темноты сейф в дальней стене.
Сенатор, кряхтя, поднялся. Стараясь не испачкать ботинки, перешагнул собравшиеся на линолеуме кровавые лужицы.
– А что со жмуром? – поинтересовался Филя. – Как куриный окорочок – в упаковку, а потом – в лесок?
Шимченко выстучал на сенсорной консоли код, пуленепробиваемая панель, огораживающая сейф, поползла под гул электромоторов в сторону.
– Да, в упаковку, а потом – в «комариную плешь», хочу посмотреть, как аномалия работает, – сказал сенатор, проходя вглубь помещения. – Только так, чтоб Виталька не просек.
Еще одна консоль с кнопками – и дверца сейфа отворилась. Отчетливо запахло лежалыми бумагами.
– Леонидович… – Филя замялся. – Что-то боязно мне туда соваться. Аномалия все-таки… Хрен его знает, как она расползлась.
– А тебе и не придется, ты – слишком ценный кадр. – Шимченко вынул из телефона SD-карту, положил в пластиковый контейнер, затем пристроил в сейф рядом с такими же. Кроме карт памяти в сейфе имелись флешки разных форм и размеров, компакт-диски, архаичные дискеты, а также несколько картонных папок, завязанных тесемками. – Здесь есть кого нагрузить. Скажи Большому и Хыче, пусть спускаются. Ну а ты… – Шимченко запер сейф. – Приберегу тебя на потом.
Филя хохотнул и потянулся к телефону, чтобы обрадовать Большого.
Со стороны это выглядело комично. По крайней мере Филя посмеивался, отрезая «финкой» от яблока аккуратные дольки и отправляя их в рот. Он стоял в дверях Паркетного зала рядом с сенатором. Шимченко снимал происходящее на камеру айфона.
Большому и Хыче было не до смеха. Картонная коробка, которую приходилось тащить вдвоем, обрывала тяжестью руки. И шли они так, словно паркет, такой дорогой и красивый, жег ноги.
Кстати, выглядел пол будто его только-только вымыли и навощили. Ни грязи, ни пыли. Эта странность сама по себе заставляла покрываться гусиной кожей от страха. А еще было кровавое пятно прямо по курсу и блеск утопленных в паркет гаек.
В ветвях сосны что-то зашуршало. Шедший впереди Хыча остановился и матюгнулся, Большой едва не выронил свой край. Огромный похожий на Юпитер шар соскользнул с лапы и вдребезги разбился об пол.
– Пацаны, хорош! – Филя взмахнул «финкой», точно дирижерской палочкой.
– Поставьте его на попа! – распорядился Шимченко, не отрывая взгляд от экрана телефона.
– Командуют… – пожаловался Хыча так, чтоб это услышал только Большой.
Они установили коробку вертикально и отошли в разные стороны.
– Теперь толкаем! – продолжил режиссировать действо Шимченко.
Коробка лениво наклонилась вперед, стоило Большому ткнуть в нее пальцем. И в следующий миг картонный ящик рухнул на паркет всем весом, плющась и сминаясь под действием невидимой силы. Край коробки оказался вне поля действия аномалии, картон расползся, из-под него ударила струя кровавой жижи, окатив Большого с ног до головы. Большой по-бабьи охнул и громко испортил воздух.
Филя и Хыча заржали, сенатор тоже зафыркал, плюясь в экран телефона.
В ветвях сосны что-то защелкало. Одна из шишек вдруг раскрылась и выстрелила в воздух охряным облаком спор. Братки молча кинулись к выходу, в несколько скачков пересекли зал. Филя захлопнул за ними дверь и, выронив яблоко, прижался спиной к створкам.
Сенатор опустил телефон. На его лице какой-то миг отчетливо читалось сомнение, затем решение было принято:
– А найдите-ка мне этого самого сталкера.

* * * 

5 января 2015 г. 
Искитим 

Когда Садовников пришел в «Радиант», Кот уже был там, он даже успел осушить кружку пива. Садовников показал Парфюмеру, снующему за барной стойкой, два пальца, затем, цокая тростью по полу, направился к сталкеру.
– Знаешь что, Костыль… – протянул Кот, после того как они обменялись рукопожатием. – Я тут подумал: ничего ты мне не должен, проехали. У меня просто пруха была фантастическая, а ты оказался не в то время и не в том месте.
– Спокуха, приятель! – ухмыльнулся Садовников. – Карточный долг – дело святое. Если я съеду с темы, кто же со мной тогда сядет играть? Нет-нет, я тут тебе принес литературку… – Он вынул из пакета книгу и протянул ее Коту.
– Опять о Зоне. – Кот без энтузиазма взял книжонку, полистал. На столешницу вывалилась зеленая купюра и еще несколько выглянули, словно закладки. – Хоть бы один роман реальный сталкер написал, чтоб было жизненно!
– Да кто же позволит написать такое реальному сталкеру? – Садовников внимательно посмотрел на приятеля. – Его же свои и кончат, ибо палево. Кому захочется, чтоб такой романчик к делу приобщили?
– Да, палево… – уныло согласился Кот. – Ладно, Костыль. – Он положил книгу в рюкзак. – Верну, когда осилю. Спасибо. Ты – правильный черт, всем бы быть такими. И да – с меня пиво.
– Согласен! – Садовников потер ладони. – Где этот старый простатник Парфюмер?
– Добрый вечер, Геннадий Алексеевич, – учтиво поздоровался Парфюмер, появляясь из облака табачного дыма с двумя запотевшими кружками. – Вы никак пенсию получили?
Садовников хитро прищурился, догадываясь, о чем они, Кот и барыга, подумали. Дескать, Костыль побывал в Зоне, раздобыл действующий хабар и загнал его на стороне. Само собой, это не возбранялось, но Парфюмер не любил, чтобы «его» сталкеры прокручивали дела с левыми перекупщиками, тем более – сейчас, когда Зона скупа, как старуха-процентщица. Но Садовников был обижен на Парфюмера и отчет перед ним держать не собирался.
– И пенсию получил, – легко согласился он, – и талоны на сахар. Вот, держите на чай… – В карман на переднике бармена опустился конверт.
Парфюмер озадаченно хмыкнул, поблагодарил кивком и отвалил за стойку.
– Нашел рыбное место? – лукаво спросил Кот.
– Ты не поверишь. – Садовников понизил голос: с одной стороны, его распирало желание рассказать о недавнем приключении, но с другой – он знал, что болтуны в их городе долго не живут. – Такое нарочно не придумать! Но… – Сталкер сделал загадочное лицо и прижал палец к губам.
– Ага, – сказал Кот и пригубил пиво.
Садовников и сейчас догадался, о чем думает приятель. Мол, связался с бандюганами, подработал проводником, помог вынести за Периметр партию убийственной дури. Естественно, таким «подвигом» никто хвастаться не станет.
– Никакого криминала! – снова усмехнулся Садовников, сейчас, когда страхи подзабылись, он ощущал прилив самодовольства. Было здорово мнить себя героем, сидя за кружкой пива в компании товарища.
Подошел Парфюмер, протер стол кислой тряпкой, заменил пепельницу.
Кружки столкнулись с льдистым звоном. В этот момент в голове Садовникова проскрипел мерзкий голосок: «Хабардал… хабардал…»
– Одно меня беспокоит, Кот, – признался он, смахнув с губ пену. – Встретилась мне неведома зверушка…
– Шатун? – живо поинтересовался Кот.
– Я же говорю – неведома. – Садовников закурил. – Небольших размеров, головастая. Все про какой-то хабар бормотала.
– На фольклор смахивает. – Кот прополоскал пивом зубы. – Часом не заливаешь, Костыль?
– Может, поспрашиваешь у своих академиков? – подмигнул Садовников. – А то вдруг я открытие сделал.
– Ну здрасте… – Кот поморщился: – Разуваев – не фраер, он все видит. Сразу на карандаш возьмет. Откуда б у меня могли появиться такие сведения?
– И то верно, – вздохнул Садовников.
– Не тужи, Костыль. Бог не выдаст, свинья не съест! Будет масть – помогу тебе, – пообещал Кот и одним махом допил оставшееся в кружке пиво.
После выплаты всех долгов от бандитского гонорара остался шиш на постном масле. Шиша хватило на букет из трех тюльпанов и коробку конфет «Ассорти». Оксанка все еще дулась за ту ночную вылазку. А может, не только за ту, но и за что-то еще. Мало ли – Садовников знал, что идеальным мужем его не назовешь.
Он нес букет, пряча его под бортом бушлата, чтобы цветы не померзли на морозе и чтобы рыбы не засмеяли. А то пойдет молва: Костыль, дескать, подкаблучник. Город Искитим был суров, а частный сектор, в котором жил Садовников, – еще суровее. В этом рассаднике родился, вырос и заработал первую ходку в казенный дом Штырь. Тут же под забором кооператива «Сибирьсемянторг» когда-то нюхал клей двоюродный братец Садовникова – ныне сталкер по прозвищу Нюх, перешедший на службу к «мичуринским». Здесь был дачный участок Шамана, на котором тот, поговаривают, выращивал галлюциногенные грибы.
И сейчас район жил привычной жизнью. Поздний вечер: самое время для шпаны. Компашки курсировали между дешевыми барами, дискотекой в бывшем Доме культуры и «малинами».
Человека с тростью узнавали. Кто-то здоровался: приветливо или не очень. Кто-то спешил обойти стороной. Кто-то выкрикивал что-то обидное, но непременно – издалека.
Крепкая дубовая палка в этом городе выбила много зубов. Да и со сталкером никто не хотел связываться. В Зону слабаки не ходят.
Жена смотрела «Вести недели» Киселева. Какой-то долбаный европейский авиаконцерн не отдавал России, ссылаясь на санкции, заказанные несколько лет назад и полностью оплаченные летающие командные пункты, или, как их еще называли, «самолеты судного дня». Журналисты попытались связаться с ответственным лицом, курировавшим эту сделку, им оказался известный новосибирский деятель Всеволод Шимченко. Однако тот наглухо игнорировал телевизионщиков, и даже, как предполагали на ТВ, отбыл в свой округ по семейным обстоятельствам, забив на дела государственные. Садовников отметил про себя, что Шимченко вернулся.
Оксанке, похоже, надоело дуться. Цветы были поставлены в стеклянный кувшин, коробка конфет – открыта, а чашки наполнены до краев обжигающим чаем.
– Люблю я тебя, – призналась Оксанка, а потом добавила, демонстрируя истинно женскую логику: – Прибила б, дурня!
Садовников со смехом обнимал жену. После трех литров пива чай с шоколадными конфетами шел тяжело, но сталкер делал над собой усилие.
– Пошел бы ты работать, Гена, – завела старую пластинку Оксана. – Ну хоть формально, для стажа.
– Кому я, Ксюша, нужен! – делано сокрушался Садовников. – Колченогий, под сорок, да еще и с моим гуманитарным образованием.
– Вроде в ПТУ нужен был новый учитель истории! – спохватилась Оксанка.
– А ты знаешь, что пэтэушники сделали со старым? – усмехнулся Садовников.
– Ничего, ты отобьешься! У тебя ведь есть палка!
Садовников еще минут десять потискал жену, потом, утомившись слушать про сокращения в хармонтском филиале Института внеземных культур в связи с низкой активностью Зоны, ушел за компьютер.
Была у него мыслишка собрать все сталкерские байки, а потом отправить в московское или в питерское издательство. Кот был прав: книжек о Зоне развелось много, но все они оставляли кисло-горькое послевкусие от обилия в них развесистой клюквы. Не родился еще среди сталкеров свой Джек Лондон, который бы изложил все честь по чести, причем сделал это увлекательно и без снобизма.
Само собой, писать нужно было, не раскрывая реальных имен и прозвищ. Быль разбавлять небылицами. И вообще перенести для верности место действие или в Чернобыль, или в Хармонт…
Для начала Садовников решил рассказать о своем походе за елкой. Он открыл «ворд», принялся тыкать двумя пальцами в клавиатуру. Дело шло ни шатко ни валко. Он никак не мог определиться, какой стилистики нужно придерживаться. Писать разухабисто, в духе: «Костыль почесал репу, думает, дескать, зарабатывать на пиво елками еще не приходилось…» Или придерживаться более строгого публицистического изложения: «Геннадий был вынужден принимать сложное решение. Ни один сталкер до него не сталкивался со столь легкомысленно сформулированной задачей».
Запиликал телефон. На экране высветился незнакомый номер. Садовников никогда бы не ответил, если бы желудок не был занят тремя литрами пива, а голова – мыслями о книге.
– Да-да, – промямлил он в трубку, прижимая ее к уху плечом и одновременно продолжая вымучивать текст.
– Костыль? – спросил его смутно знакомый голос и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вы сейчас дома? За вами выехала машина.
– А кто это? – Садовников перехватил телефон ладонью, скользнул к окну и осторожно выглянул на улицу. Забор и обледенелые деревья озарило дальним светом фар. Оксанка промяукала нечто обеспокоенное и недоуменное.
– Помощник сенатора Филаретов, – ответили снисходительно. – Есть кое-какая работа, Костыль. Вам понравится!

Глава третья

5 января, 2015 г. 
Особняк сенатора Шимченко 

Садовников сразу понял – с домом что-то не так.
Едва знакомый ему черный джип проехал за ворота, как нахлынула лавина ощущений. Противный химический запах освежителя воздуха, который с корицей не имел ничего общего, кроме названия, неожиданно стал настолько сильным, что сталкеру пришлось поспешно открыть окно. Струя воздуха, ворвавшаяся в салон, оказалась горько-соленой, как свежая кровь. На Садовникова нахлынула клаустрофобия, ему показалось, что впереди – пропасть и что он заперт в черной машине, движущейся по собственной злой воле. Ненавязчивый шансон, который слушал Гопа всю дорогу, вдруг зазвучал словно адская какофония. Каждый удар барабана был точно гвоздь, свободно входящий в мозг сталкера; хриплый голос певца, поющего о том, что он, дескать, взял вину на себя, врезался рашпилем в позвоночный столб чуть ниже затылка.
– В машине не блевать, в голову дам! – предупредил Гопа, поглядывая на пассажира в зеркало заднего вида.
Особняк был подсвечен галогеновыми лампами. Бело-голубые блики придавали стенам призрачность, и возникала иллюзия, будто это строение – голограмма. Будто в глубине полупрозрачной обманки скрывается что-то потустороннее, ожидая, когда беспечная жертва подберется поближе.
Садовников вцепился в трость. Он не ожидал этой ночью внезапно оказаться в Зоне.
Сначала пришла мысль, что он не взял с собой летние вещи.
А уже во вторую очередь – что происходит форменная чертовщина.
Зона вне Зоны? Быть такого не может. Скорее всего – глюк. Он читал «Вконтакте», что кое-кто из сталкеров Хармонта испытывал подобные ощущения. Что-то вроде остаточного эффекта от частых ходок в Зону. Мужиков накрывало прямо на улице, во многих милях от Периметра. Это ведь только в Зоне у настоящего сталкера просыпается «чуйка». И дело не столько в зрении или в нюхе – обостряется интуиция. Она-то и помогает избежать смертельных аномалий, ведь на гайки подавляющее большинство ловушек не реагирует от слова «совсем».
В следующую секунду Садовникова точно холодным душем окатило. Зона, без сомнений, положила на него глаз. Цепь странных и маловероятных событий продолжала нарастать новыми звеньями.
Быть может, из-за этого его и вызвали к сенатору на ночь глядя. Не для каких-то консультаций и не чтобы загрузить за несуществующую – если не считать штуки баксов, которую он намутил во время выборов. – вину. А здесь он потому, что на территории поместья творится нечто… аномальное?
Садовников взялся за голову.
«Хабардал… хабардал…» – звучало из динамиков вместе с блатными аккордами.
Затем резко наступила тишина: это Гопа заглушил двигатель и выключил плеер.
– Приехали, – объявил он, зевая. – Не хлопай дверью.
Сталкер выбрался из салона. Мороз кусал щеки, отрезвляя. Нет, все-таки – не Зона, где край вечного лета. Все-таки отпустило, и лавина ощущений схлынула. Но интуиция была непреклонна: внутрь особняка, нависающего над сталкером призрачным утесом, лучше было не заходить.
– Костыль, говоришь… – протянул неуловимо знакомый голос. – Не помню, чтоб в детстве тебя кто-нибудь так называл.
Садовников прищурился, постучал тростью по плитам. С крыльца спустился невысокий человек с чуть одутловатым лицом и тщательно зачесанной лысиной.
– Не узнаешь? – Он усмехнулся и часто-часто заморгал маленькими крысиными глазками.
Сталкер покачал головой.
– А я вот несу свое прозвище с самого детства и до настоящих дней, – сказал человек. Он бросил долгий взгляд на луну и добавил то ли с гордостью, то ли с тоской: – Филя. Из местных я, ты должен меня знать.
Что-то с трудом вспоминалось. Каких только прозвищ не было раньше! И где теперь все эти пацаны? Кто-то переехал, кого-то сгубила Зона, кого-то – тюрьма и туберкулез, а кто-то – женился, обзавелся детьми, и на улице его теперь днем с огнем не увидишь. Хорошо, хоть еще осталось с кем перекинуться в картишки да посидеть за кружкой в «Радианте».
А потом перед глазами Садовникова словно полыхнула фотовспышка. Слои памяти раздвинулись, и требуемое воспоминание ожило, перенося сталкера в летний день конца восьмидесятых. Ему тогда было лет четырнадцать, он и его друзья замерли, оторопев, на краю поляны, в центре которой хорошо знакомый им пацан деловито разматывал кишки зарезанной собаке. Этот мальчишка не был дурачком, он даже неплохо учился, только почти ни с кем не водил дружбу, слыл «загадочным», за что над ним посмеивались и иногда несильно били.
Филя.
Больше на районе ни у кого такой кликухи не было. Кто ж мог знать, что за этим прозвищем скрывается вот такая «любовь» к собакам.
В тот раз они его отделали будь здоров. Изуродовали как бог черепаху – так, кажется, говорят. А Филя, вместо того чтобы вопить, рыдать, звать на помощь, прикрывал голову испачканными собачьей кровью руками и гаденько похихикивал.
Да, давно это было. У Садовникова, кстати, остался шрам на костяшках пальцев – порезался о Филины зубы. Долго заживало, рана гноилась.
И сейчас этот псих стоит перед ним, моргает маленькими и влажными глазенками, благоухает сверхдорогим парфюмом. А он, Садовников, в китайской куртке, джинсах, которым лет пять, и с палкой. За пенсией через неделю ползти на почту через полгорода и по гололеду.
– Что-то не припоминаю, – соврал сквозь зубы Садовников, потому что ему показалось, будто постаревший Филя ждет от него ответа.
Странное дело, с тех пор столько воды утекло. Филя мог триста раз измениться, и наверняка изменился, став большим человеком – помощником сенатора. Но все равно, стоило лишь вспомнить тот эпизод с собакой, как проснулось былое отвращение. Садовникова снова затошнило.
– А я вот тебя хорошо помню, – снова усмехнулся Филя, показав превосходные зубы. – Ну да ладно. Не для того тебя вызвали. Поднимайся!
Садовников боком, как краб, одолел лестницу. Перед порогом он задержал дыхание, точно собирался нырнуть в прорубь, и лишь затем вошел.
На веранде пахло хорошими сигаретами, и Садовникову адски захотелось курить. Но Филя шел по пятам развязной походкой, и сталкер решил, что лучше не задерживаться. А то, мало ли, псих захочет составить ему компанию, слово за слово – вспомнят детство. В таком случае Садовников не был уверен, что он удержится и не врежет Филе костылем.
Вообще, надо было валить отсюда. Валить – как можно скорее. И желательно – подальше.
– Чего от меня хочет Всеволод Леонидович? – спросил Садовников.
– Он сам все расскажет… туда! – Филя указал на очередную дверь. – Да ты не дергай глазом, речь идет о работе. Работа ведь нужна?
– Наши руки – не для скуки, – отозвался сталкер.
– То-то! Наш человек! – одобрил Филя.
Сенатор ждал в холле, сидя в кресле у камина. Тревожный свет углей отражался в стеклах очков.
– А-а… – протянул Шимченко. – Костыль, кажется? Подойди ближе. Филя, дай ему стул.
На шкуре белого медведя, лежащей перед сенаторским креслом, сидела платиновая блондинка модельной внешности и массировала Шимченко босые ступни.
– Добрый вечер, – смущенно поздоровался сталкер.
– Здрасте, – не поднимая головы, откликнулась блондинка.
Шимченко поднял телефон и сфотографировал сталкера.
– На память, – сказал сенатор. – Филя, а где бумага, которую я просил накропать?
– Айн момент, шеф!
Садовников пристроился на краешек предложенного стула. Во время предвыборной кампании ему несколько раз доводилось видеть Шимченко. С тех пор «сенатор из Зоны Посещения» изменился несильно: чуть больше морщин, чуть больше седины, чуть больше объем живота. Конечно, было странно лицезреть его в домашней одежде у камелька. Да еще в таком тревожном месте, когда «чуйка» буквально вопит, призывая уносить ноги, а отрицательная энергия так и прет со всех сторон, что кажется – вот-вот, и она просочится сквозь поры стен черным миро.
– Ну что, Костыль, как живет область? – без интереса спросил сенатор.
– Нормально, – пожал плечами сталкер. – С Нового года пенсию повысили на два процента.
Сенатор фыркнул и почесал подмышку.
Филя подсунул Садовникову кожаную папку, сверху которой лежал лист с отпечатанным текстом и авторучка.
– Что это? – опешил сталкер.
– Явка с повинной, – сказал, словно само собой разумеющееся, Шимченко. – Я, такой-то, являюсь так называемым сталкером, неоднократно и в корыстных целях проникал на закрытую территорию, выносил за пределы Периметра потенциально опасные объекты.
«Приехали», – подумал Садовников, ошарашенно и одновременно – с укором глядя на сенатора.
– Как говорил известный киногерой, «на мне цветы не растут и узоров нет», бери ручку и подписывай, – распорядился сенатор.
– Не понял юмора. – Садовников не отвел взгляд. – Ничего я подписывать не буду. С какого бы мне это делать?
– Филя… – Шимченко лениво взмахнул рукой.
Садовников уловил за спиной движение, что-то клацнуло, промелькнуло у сталкера перед носом и тяжело упало на папку. Шимченко криво усмехнулся, блондинка быстро поглядела на сталкера.
Садовников поднял пухлый конверт. Внутри были деньги. А точнее – много денег.
– Объясняю на пальцах один раз. – Шимченко сфотографировал Садовникова, с немым изумлением рассматривающего пачку баксов. – Несколько моих дуриков, моих домашних зверушек, – он с силой ткнул блондинку пальцем в макушку, – сделали ба-альшущую глупость. Они поручили тебе достать из Зоны елку… Елку из Зоны! – просипел он, наклонившись к уху блондинки. – И нынче у нас здесь, – сенатор поглядел в потолок, – что-то не в порядке… – Он снова повернулся к Садовникову: – Надо выяснить, что именно не так, и насколько все плохо. Поскольку ты уже выполнил одно поручение моего семейства, то, как говорят, теперь ты с нами повязан – выполни и второе.
Садовников убрал конверт с гонораром во внутренний карман куртки.
– А зачем эта писулька? – Он ударил кончиками пальцев по «явке с повинной».
– Ты слишком много о нас знаешь, – сказал Шимченко. – Только вздумаешь открыть рот, а бумажка уже будет лежать на столе у начальника главка.
Сталкер потянулся к палке и встал. Держа руку с бумагой на отводе, подошел к камину, бросил «признание» на угли. Ожило и заплясало пламя. Филя что-то удрученно прошипел. Шимченко хмыкнул, помахивая перед лицом ладонью.
– А вот теперь поговорим о деле. – Садовников оперся двумя руками на трость. – Да, и попросите даму выйти или просто принять вертикальное положение и пересесть на свободный стул. Она в такой позе, уж простите, сильно напрягает.
Шимченко пошевелил пальцами ног. Платиновая блондинка поднялась, хрустнув коленками, и быстрым шагом направилась к дверям. По пути она бросила на Садовникова еще один взгляд, в котором читались противоречивые эмоции. Сталкер понял, что, будь ее воля, от него бы не осталось и мокрого места. Откуда взялась эдакая ненависть? Ведь не по своей инициативе он отправился в Зону за тем злополучным деревом, будь оно проклято.
И уже в следующий миг Садовников узнал эту девицу. Он видел ее раз или два в притоне Парфюмера. Блондинка приходила с институтским хмырем… это с которым у Кота вечные «терки». С Зубовым она приходила!
Вот так мадам… Теперь ясно, отчего она напрягла гузку. Дело тут не в горе-елке, а в том, что блондинка боится его.
Напрасно она… Садовников стукачом никогда не был. Книга о сталкерах – не считается, это – история, а не доносительство. Если девица падка на интрижки, то его это не касается.
– Ладно, доктор Хаус. – Сенатор глядел, прищурившись, на сталкера: тот стоял на фоне камина, опираясь на трость. – Премиальные ты заслужил.
– Я же говорил – наш человек… – поспешил вставить Филя.
– Но вздумаешь со мной норовом мериться еще раз, – сенатор наклонился вперед, – долго не проживешь.
Садовников пожал плечами:
– Я не работаю с пистолетом у виска. Мне нужны бабки, вам – мои умения. По-моему, все по любви. Зачем осложнять такие взаимовыгодные отношения? Покажите, что надо проверить, а то время позднее, мне еще домой добираться.
Шимченко и Филя переглянулись.
– Отведи его наверх, – позволил сенатор.
«Намусорили… ну что за люди…» – уныло подумал Садовников, разглядывая кровавые пятна на паркете.
Вообще, «комариную плешь» кто-то успел наметить гайками. Аномалия была компактной: занимала примерно два квадратных метра. Тянулась языком от празднично украшенной сосны к двери. Как в нее можно было влететь дважды? Разве что – специально… Садовников сам себе покачал головой и сел на пол. Он уже обошел зал по кругу, других аномалий вроде не было. Но Зона – это не только аномалии. Зона – особая атмосфера, которой сторонится все живое. Зона – странности и неправильно работающие законы физики. И все это добро здесь присутствовало в большей или меньшей степени. Вообще, Садовников плохо представлял, как в доме сенатора до сих пор могут жить люди, ведь аура Зоны, пусть и в ослабленной форме, воздействует на них почти месяц! Но, похоже, никто отсюда и не думает переезжать.
– Неужели это все из-за тебя? – спросил Садовников у сосны.
Через открытую дверь за ним наблюдали Филя и здоровяк Большой. Сенатор тоже крутился неподалеку, но сталкеру до них дела не было. Сейчас он – на своем поле, выполняет свою работу, причем так, как считает нужным.
Игрушки закачались, зашуршало стекло по рыжеватым иголкам. Сквозняк заставил пойти волной шторы, которыми были закрыты высокие окна.
Сосна как будто пустила корни энергии в перекрытие между этажами, проросла невидимыми побегами сквозь стены, отравила соками проводку, вентиляцию и трубопроводы. И теперь ее флюиды повсюду: в каждой из многочисленных комнат, в хозяйственных постройках, во дворе и даже по ту сторону забора, окружающего сенаторские владения.
Среди нераскрытых коробок с подарками что-то блеснуло. Садовников напрягся. Сердце заухало в предвкушении. Сталкерская душонка почуяла хабар. Неожиданный, очень своевременный, приятный сюрприз!
– Хабардал… – пробормотал Садовников, почти ложась на паркет. – Хабардал…
Этот отголосок Зоны, эта жалкая комнатная тень Посещения ощенилась инопланетной побрякушкой!
Но как бы ее достать… Садовников принял упор лежа. Впереди – «плешь». С фланга – рисково, слишком близко к аномалии, засосет, как носок в трубу пылесоса. Попробовать подобраться с тыла и подцепить палкой из-под сосны…
В ветвях затрещало, словно кто-то разорвал ткань. Среди лап вспухло облако густой охряной пыли. Что это была за гадость – сталкер не знал и знать не хотел.
– Защищаешься… – прокомментировал Садовников, пятясь на карачках и гремя тростью по паркету. – Умная девочка…
Соответственно, отпадал вариант, чтобы осторожно вынести сосну из особняка и выбросить ее к чертовой матери.
«Плешь» потянула охряную пыль и в считаные секунды очистила воздух.
Садовников распластался по полу, вдыхая запах лака и дерева. Он, не отрываясь, глядел на хабар, такой близкий и такой недосягаемый. Что же там могло лежать? Судя по блеску, судя по теплому и даже ласковому свету, исходящему от объекта, это, вероятно, был… Это был…
Сталкер не знал, что это могло быть. Помимо всем известных штуковин, типа «черных брызг», «этаков», «пустышек» и прочего, Зона периодически радовала редким, а порой – уникальным хабаром, который ценился на порядок выше обычного. А сейчас, в период спада активности, такие цацки вообще – словно бриллианты.
– Вы хотите украсть мой подарочек на Новый год?
Садовников вздрогнул. Обернулся, до боли выгнув шею. Рядом с ним, оказывается, сидел пацан. Рослый, вихрастый, слегка толстозадый, одетый в камуфляжные брюки со множеством карманов и растянутую, не очень чистую футболку.
– Кто тебя сюда впустил? – спросил сталкер.
– Глупый вопрос, – парировал мальчишка. – Я у себя дома. А тут – мой подарок.
Сталкер присмотрелся: нельзя было сказать, что сходство с сенатором бросалось в глаза, но оно было несомненным.
– Сын Шимченко?
– Да. Виталий, – представился пацан. – Там, – он указал взглядом на аномалию, – «комариная плешь».
– Да что ты говоришь! – делано удивился Садовников. – Может, ты даже знаешь, откуда взялись пятна на паркете?
Мальчишка повесил нос.
– Я предупредил тетю Милу о «комариной плеши». Но она мне не поверила. Мне здесь никто не верит! – добавил он с горечью. – Это ведь я пробросал аномалию гайками.
Садовников уставился на юного Шимченко, словно в первый раз увидел.
– Да ты – мужик! – совершенно искренне высказался сталкер, он никак не мог ожидать, что этот с виду рыхлый сенаторский сынок, пухлощекий мажорик, способен на такие действия.
Пацану похвала сталкера пришлась по душе. Он покраснел, аки девица, довольно запыхтел, теребя оттянутый карман брюк.
– Гайки нужны? – поинтересовался он у Садовникова с предельной деловитостью.
– Нет, – мотнул головой Садовников. – Я обследовал весь зал, кроме «плеши», здесь ничего больше нет.
Виталик шмыгнул носом.
– Ну-у-у, – протянул он, – мне кажется, это не совсем так. Елка стала больше, ее верхушка как будто проткнула весь дом, но почему-то никто этого не замечает.
Садовников хмыкнул.
– Скажи, а у тебя были такие моменты, когда ты вдруг начинал чувствовать необычные запахи? – спросил он у мальчишки. – А может, неожиданно обострялось зрение? Или вдруг наваливалось необычное волнение, тревога?
Пацан замялся.
– Это Зона, – сказал он сбивчиво. – Я всегда хотел побывать в Зоне, и вот она сама пришла ко мне. Это все – из-за меня. Я это чувствую.
– И теперь тебе страшно…
– Нет! – почти выкрикнул Виталик. – Я так захотел! Я мечтаю стать сталкером! Самым лучшим! И я стану им!
В дверном проеме появилась фигура Фили. За помощником сенатора маячил похожий на глыбу Большой. Убедившись, что сынок босса и сталкер беседуют, сидя на полу сразу за порогом, люди Шимченко отступили на сумрачную лестницу.
– Я думал, что дети важных персон мечтают стать банкирами или депутатами, – примирительно сказал Садовников.
– Мне интересна Зона, – проговорил, насупившись, Виталик. – Изучать Зону – это все равно, что исследовать чужую планету…
– Э, батенька! – усмехнулся Садовников. – Тогда тебе прямая дорога в Институт.
– Нет. Я буду сталкером.
– Но сталкерам не до исследований… – Садовников едва сдерживал смех.
– Я буду исследовать. Буду сталкером и буду исследовать, – упрямо повторил Виталик, затем погремел карманами, набитыми гайками, и добавил: – Найду мутантов и вступлю с ними в контакт. Или попытаюсь их вылечить.
– Молодой человек! – всплеснул руками Садовников. – В нашей Зоне нет мутантов!
– Врешь! – Виталик был непреклонен, и Садовников не стал спорить, вдруг вспомнив глазастого Хабардала. Очевидно, что-то отразилось на лице сталкера, поскольку пацан добавил: – Ты знаешь, что это не так. Мутанты есть, и их много… но скоро станет еще больше, и все они будут здесь. – Виталик сверкнул глазами и поднялся. – Сначала – Зона, потом – мутанты. Вот увидишь.
Садовников развел руками. Он не знал, как общаться с помешанными. Зона, безусловно, влияла на головы людей. Можно сказать, что на его глазах спятил сосед Старый – матерый сталкер, промышлявший в Зоне с восьмидесятых. Мужик отмотал срок при СССР, смог выжить и раскрутиться в бандитские девяностые, а потом что-то в нем сломалось. Старый снова и снова ходил в Зону, чтобы отыскать артефакт, который он сам назвал «трубкой». Садовников вообще не был уверен, что эта «трубка» Старому не привиделась. В итоге Старого записали в пропавшие без вести, и, очевидно, его косточки стали очередной вешкой, которая предупреждает брата-сталкера, куда ступать нельзя. «„Трубка“ – есть сосуд истины, наполненный золотом света благодати, – рассказывал Старый горячечным шепотом, когда Садовников в последний раз пересекся с ним на районе. – Крепко запомни это, Шустрый!» Тогда Садовников лишь развел руками, и человек сгинул. Так и сейчас, сталкер мог только смотреть на мальчишку с сожалением, и на этом – все. Недаром в свое время из него не вышло учителя, не мог он влиять на людей, не мог подобрать нужные слова.
– Я чувствую, что под елкой лежит хабар. – сказал Виталик напоследок. – Не вздумай его присвоить, это мой бесценный подарочек на Новый год.
Едва мальчишка вышел из зала, как Садовников тоже засобирался прочь. Перед сталкером возник Филя:
– Ну что, Костыль?
Садовников махнул рукой:
– Аномалия локальна, но сенатору все равно нужно переехать. Рядом с этой штукой жизни не будет. «Комариная плешь» под боком – как ядерный реактор. Даже если в нее не соваться, она так или иначе будет отравлять вас своей порчей.
Филя выслушал сталкера с пристальным вниманием, а потом покачал головой:
– Всеволод Леонидович проводит большую часть времени в Москве. Но он не пойдет на то, чтобы всех выселить одним махом. Доброжелатели и журнашлюхи держат ухо востро: поднимется ненужная нам шумиха.
– Устройте поджог, затопление, провал в карстовую полость… – Садовников пожал плечами. – Мало ли что можно придумать. «Комариные плеши» имеют неприятное свойство – они иногда переползают на новое место. Пригласите сюда хоть сталкера, хоть академика: никто не даст ни одной гарантии, что границы аномального участка со временем не изменятся.
– Ага. – Филя закрыл двери, несколько раз провернул в замке ключ. Из зала в последний момент донеслось что-то вроде протяжного вздоха. – Мы, конечно, поразмыслим, но, в общем, это – не твои заботы, Костыль. Твоя главная задача – держать язык за зубами и делать в точности то, что прикажет Всеволод Леонидович. Он же позаботится, чтоб ты больше не жил от пенсии до пенсии.
– Спасибо, я все услышал. – Садовников воспрянул духом: этот особняк, конечно, пахнет гиблым местом, но и Зона – не подарок. А халтурка не помешает. Можно будет хибарку подремонтировать, жену побаловать новыми вещами, а то вечно как Золушка ходит. И Парфюмер перестанет глядеть на него словно на бедного родственника, непонятно зачем подсевшего к игровому столу.
– Меня кто-нибудь отвезет домой? – спросил Садовников.
– Да, Гопа вернет туда, откуда взял. Спускайся, тачка ждет возле входа.
Гопа зевал за рулем. И песенки в плеере попадались, будто специально, похожие на колыбельные: медленные, длинные, наполненные нарочитой тоской и раскаяньем.

Из Зоны одной я, да в Зону другую,
Из Зоны с забором, да в Зону с решеткой
Твой сталкер уходит усталой походкой
Из жизни свободной, да в бездну блатную.
Прости, дорогая, хабар нам не светит,
Не выбраться мне из плешей комариных,
Статей уголовных, накрыли «малину»,
И ты не дождешься, и мама не встретит.

Ни один сталкер в здравом уме не стал бы такое слушать, чтобы не накликать беду. Случается так, что в Зоне мысль становится материальной. Задумаешься о смерти – вот тебе «жарка» под ноги, подумаешь о тюрьме – и Зона выведет тебя прямехонько на патруль «касок».
Судя по всему, Гопа был далек от традиций и суеверий сталкеров. Собственно, за порог «казенного дома» он тоже ни разу носа не совал. Одни понты, мышцы и жаждущая блатной романтики душа.
– Че там? – подал голос Гопа. – Загрузил тебя Виталюня?
«Жалко пацана, – подумал Садовников. – Да всю эту сенаторскую кодлу чисто по-человечески жалко. Мнят себя хозяевами жизни, а сами пляшут на лезвии ножа. Вся эта темная, гнетущая атмосфера в доме, все это ощущение надвигающейся беды – есть действие аномалии, помноженное на мрак, царящий в душах обитателей дома».
– Че не отвечаешь? – принялся привычно быковать Гопа, радуясь поводу сбросить с себя дрему. – С тобой тут разговаривают, дядя. Или в голову дать?
– Можешь и дать, если, конечно, получится, – отозвался, глядя в окно на ночную тайгу, Садовников. – Только тогда вместо меня будешь за сталкера. У своего хозяина.
Гопа замолк. Призадумался, сопя. Шансон снова заглушил все остальные звуки:

Чего ты хочешь, Зона?
Верни мне тех, с кем был знаком я…

Садовников фыркнул, представив полчище «муляжей», пришедших ночью под окна квартиры лирического героя песни. Так ненароком и кирпич отложить можно!
– Сышишь, Костыль, я же не в обиду! – пробубнил Гопа. – Мужик ты серьезный – четко обозначил проблему, с другими мы и не работаем.
– Не обиделся я, – отозвался Садовников. – Не обидчивый.
В груди, с той стороны, где лежал конверт с гонораром, вдруг стало теплее, и в голову пришла заманчивая мысль.
– А чего это я еду домой? – спросил сталкер себя, а потом обратился к Гопе: – Братуха, отставить домой! Закинь меня в «Радиант»!
Гопа кивнул и добавил газу.
Черный джип мчал по ночному шоссе, виляя на особенно скользкий участках, но все равно не сбавляя скорости.

* * * 

6 января 2015 г. 
Искитим 

Иван Николаевич позвонил Валерию Федоровичу с утра пораньше. Они оба предпочитали появляться на работе ни свет ни заря и иногда не выходили из своих кабинетов сутками напролет. Должность обязывала!
– Здравия желаю, Валерий Федорович, – поздоровался Иван Николаевич, глядя на портрет президента: облик Самого с утра мотивировал. – Как ваше ничего?
– Привет-привет, – пробухтел в трубку Валерий Федорович, шелестя бумагами. – Что у нас новенького?
– Сталкер был вчера у Шимченко, – сообщил Иван Николаевич.
– Мне уже доложили, – ответил Валерий Федорович и шумно хлебнул утреннего чаю с лимоном. – Придется брать кадра на карандаш. У вас есть что-нибудь на него?
– Что-нибудь у нас есть на каждого.
– А что-нибудь любопытное? – Валерий Федорович заулыбался в усы: в кабинет вошла, покачивая бедрами, секретарша.
– Любопытного захотел? – Иван Николаевич поправил очки и подтянул к себе распечатку. – А любопытного не очень-то много. Сталкер – Садовников Геннадий Алексеевич, 1974 года рождения, по образованию – историк, женат. Надо сказать, что уровень его активности – ниже среднего, серая, малопримечательная личность с умеренными пороками и низкими доходами.
Валерий Федорович взял у секретаря пачку бумаг, среди которых было ее заявление на оплачиваемый отпуск и на материальную помощь, подмахнул, практически не глядя, за что был награжден до-о-олгим поцелуем в лысину.
– На ночь глядя сталкера везут в загородный особняк Севы Шимченко, – продолжил Иван Николаевич, – оттуда он возвращается за полночь и сразу же устраивает попойку в «Радианте», щедро угощая тамошнюю шпану.
– Вот так серая, непримечательная личность… – Валерий Федорович хмыкнул. – Судя по всему, нашим ведомствам – ФСБ и ФМС – было бы разумно объединить усилия. Сева делает ноги из Москвы в Новосибирск в то время, когда у него горит контракт на несколько «льярдов». «Слив» это госзаказа или не «слив»… нужно еще доказать. Но зачем этому пройдохе понадобился сталкер?
– Хромой сталкер, – уточнил Иван Николаевич.
– Ба! Он еще и хромой! – Валерий Федорович вскинул седые брови. – А вы говорите, нет ничего особенного в этом человеке. Хромой на горбу «пустышку» не потянет, да и вообще – радиус его действия в Зоне крайне ограничен. Значит, у этого сталкера очень узкая экологическая ниша.
– Есть у нас толковый специалист, который сможет побеседовать со сталкером по душам, не слишком его испугав. Что скажете?
– А что? Мысль здравая. – Валерий Федорович важно покивал, хотя в кабинете, кроме него, уже никого не было. – Мне, например, интересно, что делал сталкер в особняке у Севы, что он там видел и слышал. А вам?
– Хорошо, берем сталкера в работу, – заключил Иван Николаевич.
– Рад, что наша беседа прошла в деловом и конструктивном ключе, – подвел итог Валерий Федорович. – Стороны договорились продолжить консультации?
– Договорились, – подтвердил Иван Николаевич.
– Тогда до связи. Всего доброго.
– Удачного дня.

Глава четвертая

11 февраля 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, окраина Бердска 

Гаечке было немногим за двадцать, она успела побывать замужем и развестись, и теперь она мнила, будто знает о жизни многое. А еще ей доводилось прыгать с парашютом, ходить по стреле башенного крана, спускаться с диггерами на заброшенные горизонты московской подземки и путешествовать автостопом по Сибири. Собственно, таким образом она и добралась из столицы в Искитим.
У нее была серебряная цепочка с кулоном в форме семигранной гайки, именно эта побрякушка определила дальнейшую судьбу девушки.
Ее влекло в Зону.
Садовников честно предупредил гостью из столицы:
– Побываешь там хоть раз – о здоровых детях можешь больше не мечтать, а ты – девка молодая, все при тебе, так что смотри, что для тебя важнее – непродолжительный экстрим или будущее.
Гаечка только наморщила нос:
– Какие еще дети, Костыль? Дети – это зло. Но если тебя мучают морально-этические проблемы, я подыщу другого проводника.
В Зоне Гаечка вела себя достойно. Она серьезно относилась к требованиям безопасности и безропотно слушалась сталкера. Сказывался опыт взаимодействия с разнообразными инструкторами: будь то парашютистами, будь то диггерами.
Поначалу Зона воодушевила девчонку. Еще бы: неделю кряду снег и пронизывающий ветер, а за границей, очерченной полосой плотного тумана, – солнце светит и теплынь.
– Знала бы – захватила б с собой купальник. – Гаечка растянулась, как ящерка, на теплой железобетонной плите, торчащей под небольшим углом из спеченной земли.
– А что, без купальника – слабо? – подначил ее Садовников, опустив назидательный монолог о том, что зимой именно по загару легко вычислить сталкера-любителя.
– Еще чего, – отмахнулась Гаечка. – Не хватало, чтоб какая-нибудь зараза на кожу попала. – Она торопливо отряхнула свою новенькую «горку» двумя руками.
– Жаль, – искренне вздохнул Садовников. – Хотя мыслишь, в целом, верно. Посмотри, – он указал на заросли «черной колючки», что густо, словно свиная щетина, торчали прямо из пыльной бетонки. – Так выглядит «порча». Точнее, «порча» выглядит как третья рука, которая растет из лопатки, или как опухоль размером с теннисный мяч в промежности. А «черная колючка» – предвестник этих бед. Если не хочешь проапгрейдиться до третьей руки или лишнего глаза – обходи такие заросли стороной.
– Скучно, – внезапно сообщила Гаечка. – Я слышала, что у сталкеров в Зоне обостряются чувства, меня же наоборот – в сон клонит. Никудышный, выходит, я охотник на артефакты, верно?
Садовников на миг растерялся: как в Зоне может быть скучно? Да, сейчас она дремлет, ботаники из Института говорят о спаде активности, нормальный хабар днем с огнем не отыщешь, но смертоносные аномалии по-прежнему поджидают за каждым кустом и каждым камнем.
Гаечка осмотрелась: ее и сталкера окружали гаражи с облупившимися стенами и проржавевшими крышами. Простенки заполнились мусором. Сухая листва, ветки, серый пластик и пенопласт, непременные газеты – тоже ничего особенного.
За гаражами возвышались пятиэтажки. Строения смотрели в сторону Периметра и нормального мира бельмами запыленных окон.
С другой стороны тянулся ряд таких же пыльных и унылых лабазов, разбавленный прогнившими кузовами автомобилей и покосившимися плитами заборов, на которых кое-где даже сохранились неприличные надписи.
– Ничего не искрит, не сияет, не переливается… – пожаловалась Гаечка, потягиваясь. – Уныло, пыльно, скучно – безобразие! Я так и знала, что в том фильме… в «Сходняке за червоточиной» – видел, да? – сплошное вранье про Зону.
– Фильм снял Федор Бормачук? – Садовников пристроился на плиту рядом с Гаечкой. – Ну у него ведь фантастика с голливудскими спецэффектами. Но одна идея в фильме мне понравилась.
– Мм? – спросила Гаечка.
– В Зоне оргазмы гораздо сильнее.
Гаечка заулыбалась.
– Да ладно! Внезапно! – Она вынула из кармана «горки» крошечную пудреницу, принялась изучать мордашку в зеркальце. – Надо будет как-нибудь проверить…
Садовников ощутил воодушевление. Девица явно была не прочь!
– Дык я о том же! Айда проверим! – Он уже шарил взглядом по гаражам, выбирая наиболее безопасное место.
– Ха! Размечтался, Костыль! – Гаечка хлопнула Садовникова по плечу. – Я оргазм и сама получить могу, мне для этого помощники не нужны.
Садовников застыл. Но не потому, что слова Гаечки стали для него каким-то откровением, а потому, что на них смотрели: смотрели холодным немигающим взглядом, в котором нельзя было прочесть ни одной привычной, или точнее сказать – земной, эмоции.
«Расслабился, дурень! – думал, цепенея, Садовников. – Павлиний хвост распустил перед девчонкой, а ведь так и грабануться недалеко…»
– Гаечка, солнце. – проговорил он, не торопясь. – А вот сейчас я не шучу. Медленно, без резких движений, встаем и идем, – и в следующий миг прошипел: – Не оборачивайся! Не смотри назад, бог даст – проклятие тебя не коснется. Идем-идем-идем!
Москвичка не задавала лишних вопросов; не стала она и бледнеть, хвататься за сердце или каким-то другим образом показывать, что напугана или в растерянности. Гаечка действовала хладнокровно, без проволочек, слово в слово выполняя указания сталкера.
Садовников сначала выбрал ближайший проход между гаражами, бросил туда гайку. Но, уже почти втиснувшись, увидел преграду из тончайших нитей паутины.
– Назад, – приказал он. – Не оборачивайся!
Сам же бросил быстрый взгляд через плечо.
Шатун вышел из проулка у лабазов, теперь он стоял у плиты, на которой минуту назад беспечно трепались два безмозглых человека. Садовников шатунов никогда раньше не видел. Существо, помешавшее их с Гаечкой уединению, оказалось некрупным, горбатым, низко клонящимся к земле. Его шерсть была на вид жирной, слипшейся сосульками, покрытой пылью и сором. Морда – точно побита паршой, глаза – две гнойные пленки, пасть – обметанные желтым налетом клыки в несколько рядов и ярко-красные, словно воспаленные, десны.
– Достань из кармана гайку и брось ее в сторону дальнего гаража, – сказал Садовников, становясь со стажеркой спиной к спине; шатун смотрел на него, роняя в пыль густую слюну.
– Ой… а она куда-то исчезла, – сообщила Гаечка.
– Возьми еще одну и запусти чуть левее. – Садовников поднял двумя руками трость. – Только не оборачивайся!
Шатун подергал похожим на свиное рыло носом, затем опустил голову и двинул на людей.
– Нормально пошла! – отчиталась Гаечка.
– Отлично! Дуй к ней и таким же макаром действуй дальше! Не приближайся к «порченой земле»! – Садовникова обдало гнилостным дыханием существа. – Я, похоже, слегка задержусь…
Гаечка чуть замешкалась, но затем пересилила сомнения и зашагала вперед. Садовников перестал ощущать исходящее от ее спины тепло. Шатун же был так близко, что сталкер видел свое отражение в мутных пленках его глаз.
– Потанцуем… – сипло прошептал он и замахнулся тростью, собираясь обрушить ее на череп существа. Да, говорили, что на сталкера, убившего шатуна, свалятся все беды, какие-то только можно представить. Говорили, что ходок в Зону с кровью на руках и сам долго не проживет. Говорили…
Но Садовников не собирался никого убивать, более того – он, наверное, не смог бы это сделать, хотя существует поговорка, мол, раз в жизни и палка стреляет. Он всего лишь намеревался выгадать для Гаечки немного времени, чтоб она удалилась от шатуна, насколько это возможно. Если Гаечка не видела существо, то имелся небольшой шанс, что оно позволит ей уйти.
Трость увязла в воздухе, точно в жидком битуме. От неожиданности Садовников потерял равновесие, еще и нога сплоховала. Сталкер упал на спину, выставил перед собой палку, которую он перехватил двумя руками посредине.
Шатун опустил голову, и Садовников понял, что сейчас устрашающие клыки с хрустом войдут в ляжку, разрывая мышцы и артерии. Он отпрянул в судорожном, отчаянном движении и пнул шатуна в брюхо.
«К чему суета? – подумалось отстраненно. – Разве это беды?»
Снова в долгах, как в шелках, снова у Парфюмера на счетчике. И что с того?..
Оксанка собрала вещи и переехала к родственникам в Новосибирск. И это не катастрофа…
Филя периодически названивает, справляется о самочувствии. Лучше бы денег на карточку скинул, живодер чертов! Пропадите вы пропадом со своей «елкой из Зоны»! Но и это – не проблема…
Так что же тогда – проблема?
«Жизненное пространство. Территория».
Очередная отстраненная, неуместная мысль заглушила панику, очевидный страх и волнение за юную москвичку, брошенную на произвол судьбы.
«А что не так с территорией? – удивился сам себе Садовников. – Зона, конечно, большая, но в масштабах той же Сибири – это почти ничего. Людям достаточно территории…»
И в следующий миг Садовников увидел себя на окраине Искитима. Он держал в руках матово блестящий, беспокойный «рачий глаз». Но удивление вызывал не этот редкий в период спада аномальной активности хабар, а то, что Зона наползла на город. И была она не «пыльной и скучной», а такой, какой ее показывают в блокбастерах Федора Бормачука: живой, тревожной, в бликах таинственных свечений, озаряемой молниями и расползающейся по небу авророй ядовитого цвета.
Видение длилось всего ничего, но за миг Садовников успел ощутить и тяжесть честно добытого хабара, и знойное дыхание вечного лета Зоны. Когда же наваждение схлынуло, он увидел, что шатун удаляется к лабазам, не оставляя на пыльной площади следов.
Садовников мотнул головой, боясь вновь услышать несвойственные ему, будто нашептанные кем-то со стороны мысли. К счастью, и этот морок прошел. Сталкер вскочил и бросился по гайкам следом за москвичкой.
– Косты-ы-ыль!
Вопль резанул по ушам, заставив Садовникова прибавить ходу.
Он оббежал, прихрамывая, обросшую «ржавым мочалом» и дохлыми «гремучими салфетками» подстанцию, стараясь не наступать на оборванные провода.
Гаечка вляпалась по пояс в «зыбучий камень», замаскировавшийся под худую, в колдобинах, бетонку. Что ж, новички частенько попадаются в эту довольно простецкую ловушку Зоны. На гайку «зыбучий камень» не среагировал: возможно, поверхность аномалии лишь слегка натянулась, подобно ткани. Однако девицу должна была смутить почерневшая, мумифицированная рука, что отчаянно тянулась из «зыбучего камня» уже не первый год… но почему-то не смутила.
– Сейчас, дорогая, я тебе помогу… – Садовников быстро осмотрелся, затем улегся на землю, протянул Гаечке трость рукояткой вперед.
– Что там стряслось? – Гаечка вцепилась в палку, сталкер потянул.
– Шатун, – сказал он, скрипя зубами от напряжения, «зыбучий камень» держал цепко. – Встретить шатуна – к несчастью. Ты же его не увидела, значит, вроде как, и не встретила. Если повезет, то напасти обойдут стороной.
– Вижу, как везет. – Гаечка подала сталкеру руку, и тот крепко сжал ее потную ладошку.
– Это – что… это – цветочки… – Садовников уже мог обхватить Гаечку за плечи.
Раз-два – и москвичка оказалась на свободе.
– Ноги не отдавило? – спросил сталкер, глядя, как девушка ощупывает, морщась, щиколотки.
– Вроде нет, – ответил она.
Садовников поднялся.
– Думаю, впечатлений достаточно на сегодня. Будем потихоньку выбираться.
– Впечатления? – Гаечка развела руками. – Что ты называешь впечатлениями: одного мутанта, которого я не увидела, и одну аномалию, которую не отличишь от старого бетона?
– Шатун – не мутант, – возразил Садовников.
– Это все, что ты можешь сказать? – Гаечка округлила глаза. – Идем, покажешь, что ли, как тут хабар добывают. Я к вам надолго, надо чем-то на хлеб зарабатывать. Не в конторе же за двадцать тысяч геморрой наживать!
– А у меня-то и двадцать штук не каждый месяц выходит, – пробурчал Садовников, ему после встречи с шатуном совсем не улыбалось продолжать испытывать удачу. – Ты же сама сказала, что сталкера из тебя не выйдет. Так что – милости прошу на выход! – Он указал на уводящую в жаркое марево дорогу.
Гаечка уперла в бока кулаки.
– А у меня, может, «чуйка» проснулась!
Садовников матюгнулся про себя. Недаром ребята говорят, что баба в Зоне – это еще хуже, чем баба на корабле. Никакого сексизма, только жизненный опыт – сын ошибок трудных!
– Лучше бы твоя «чуйка» о «зыбучем камне» предупредила! – высказался он.
– Увы и ах: она проснулась, когда я вляпалась. – Гаечка посмотрела Садовникову в глаза. – Я внезапно увидела себя сталкером, у которого много денег и жизнь, полная драйва!
– О-о, – простонал Садовников, хлопнув себя по лбу. – Молодо-зелено.
Он сразу понял, что это внезапное просветление Гаечки по времени совпало с его кратким, но сочным видением активной Зоны. Поэтому сталкер даже не подумал смеяться над фантазиями москвички, тем более – пытаться ее уязвить. Зона подбросила им очередную загадку, вот только непонятно, то ли это действительно было вроде откровения, то ли – злая шутка.
– За нами следят, – сказала вдруг Гаечка. – Ближайшая пятиэтажка, второй этаж. Второе окно слева. Только что закрылись жалюзи.
«Глазастая, однако! – удивился сталкер. – Или это заговорила „чуйка“?»
– Пойдем-ка. – Садовников набрал полную ладонь гаек.
Ровная и не загроможденная мусором дорога искушала, но сталкеры избегают прямых и очевидных путей. Тем более что дальше в кювете просматривалась большая темная куча. Гаечке, ясное дело, это пока ни о чем не говорит, но он-то знает, как выглядят сваленные друг на друга давно истлевшие останки. Кто-то нашел последний приют в таком неприглядном месте, возможно, это была еще советская десантура, которой полегло в окрестностях Бердска сразу после Посещения – видимо-невидимо.
Тогда он решил вести Гаечку через детскую площадку, мимо обросших «мочалом» качелей, горок и ракет из арматуры. Однако, одолев метров десять, он стал сомневаться в правильности выбранного маршрута: больно уж недобрая аура царила в этом месте. Пятиэтажка нависала над двором мрачным утесом. Качели отбрасывали неправильные разнонаправленные тени, отовсюду веяло запахом горячего железа. В песочнице скрючилась покрытая пятнами роскошной плесени мумия в летней «флоре». Из-под покойника выглядывал край схлопнувшейся и нефункционирующей «пустышки». Садовников ничего не сказал о хабаре стажерке, не то, чего доброго, ей приспичит посмотреть. Не хотелось терять время.
Гаечка внезапно схватила Садовникова за руку.
– Ты слышишь?
Ветер нашептывал детскими голосами. Сталкер стиснул зубы, словно от мучительной боли: столько горечи и тоски было в потустороннем шепоте.
«Ты наш папа? А мы пойдем домой?»
Садовников с силой запустил три гайки подряд.
– Шагаем быстро, но осторожно. – пробурчал он, чтобы перебить назойливые, как нытье комариной тучи, голоса. – Сама ведь уверяла, что дети – это зло.
«Очень кушать хочется… отведи нас домой!»
Судя по тому, как побледнела Гаечка, она тоже едва сдерживалась под натиском этой неожиданной атаки.
«Папа, кушать… Забери нас домой…»
До края детской площадки было не больше пяти метров. По периметру торчали метелками посаженные перед Посещением сосенки. Деревца давно высохли и как будто окаменели, их иглы напоминали острые рыбьи кости.
«Слышишь, ты, хромой!»
Голоса не унимались, их тон стал угрожающим. Десятки фантомных девочек и мальчиков повторяли тонко, но злобно:
«Хромая гнида! Пьянь! Остановись! Отделаем тебя твоей же палкой! И сучке твоей перепадет!»
– Обходим деревца по правой стороне. – распорядился Садовников. – Не вздумай к ним прикасаться, не нравятся они мне.
– Поняла, не идиотка… – буркнула Гаечка.
«Стой! Хромой! Бомжара! Импотент! Ничтожество! Графоман!»
Вдруг голоса стихли, будто кто-то одним махом повернул рукоять громкости на ноль. И в воцарившейся тишине Садовников услышал нарастающий рокот, который перемежался с лязгом разболтанного металла и хлюпающими звуками.
Сталкер крутанулся на каблуках, определяя источник шума, и почти сразу же наткнулся взглядом на оборванную теплотрассу, идущую вдоль гаражей. Труба подергивалась, словно гигантский дождевой червяк, из разверстой «глотки», окруженной «клыками» зазубренного железа, доносилось вполне себе физиологическое бульканье.
До рези в глазах завоняло кислятиной.
Садовников схватил Гаечку за плечо и кинулся к холму, жмущемуся к торцевой стене пятиэтажки. Когда-то с этих крутых склонов наверняка было так удобно и весело съезжать на санках, теперь же возвышенность превратилась просто в кучу спекшейся коричневой земли.
Едва они взобрались на вершину, как из теплотрассы хлынул поток «зеленки».
– Ой… – Гаечка поморщилась и неумело сплюнула. – Гадость-то… Фу!
«Зеленка» стремительно обволокла двор и подъездные пути тонкой, заметно фосфоресцирующей даже при дневном свете пленкой.
– Приехали… – Садовников бросил трость на землю, уселся, насупившись.
– Она что – радиоактивная, Костыль? – полюбопытствовала Гаечка.
– О радиации в наших краях я не слышал, – ответил сталкер. – Это – «зеленка», мать ее. Желчь Зоны.
– Фу… – еще раз поморщилась Гаечка.
– Она на высоту не взбирается. Да садись ты. – Садовников похлопал по земле рядом с собою, подняв пыль. – Не отсвечивай! Надо переждать, когда «зеленка» схлынет, тогда и пойдем дальше.
– А куда она схлынет? В канализацию? В подвалы? – Гаечка с опаской наблюдала, как ядовито-зеленая субстанция обтекает препятствия.
– Не знаю – куда, в канализации и подвалах – «ведьмин студень», – ответил Садовников, закуривая. – Да какая разница!
Пока суд да дело, надо было перевести дух и подумать, каким путем продолжать уносить ноги. Зона теснила их вглубь своей территории, словно не желала отпускать. Шатун, детская площадка с голосами, «зеленка». Что будет дальше? Садовников зло затянулся, одним махом спалив половину сигареты. Еще и таинственные наблюдатели, засевшие в пятиэтажке, если Гаечку не обманула «чуйка».
Москвичка, устало вздохнув, опустилась на землю.
Но тут же вскочила пружиной, взвизгнула, не по-детски выругалась. И без того бледное, ее лицо мгновенно стало лиловым. В широко распахнутых глазах застыл ужас.
– Чего ты? Чего? – Садовников был уже на ногах.
Гаечка затрясла рукой, словно отчаянно пыталась что-то стряхнуть.
– Рука? Что? Стой! – Садовников поймал девчонку за запястье.
Гаечка продолжала вырываться, словно ополоумела, и сталкеру пришлось применить силу, чтобы ее удержать. Почти сразу он увидел, что к девичьей ладони прилипло нечто похожее на раздавленное насекомое. В груди тревожно екнуло, но уже в следующий миг Садовников понял, что этот ощетинившийся усиками комок – всего лишь сгусток «жгучего пуха». Гаечка по неопытности не заметила его среди камней и положила сверху ладонь.
– Успокойся! Прекрати орать! – Садовников встряхнул москвичку за плечи, затем счистил «пух» рукоятью трости. На ладони Гаечки остался багровый след, окруженный каплями клейкой влаги. – Ну вот и все. До свадьбы заживет.
Гаечка попробовала сжать пальцы и ойкнула от боли.
– Да, это неприятно, – констатировал Садовников. – И шрам останется – не страшный, но заметный. По его виду любой человек, мало-мальски знакомый с Зоной – будь то сталкер, полицейский или офицер из «касок», – спалит тебя, как дважды два.
– Блин, как жжет… – простонала Гаечка.
Сталкер вытянул из кармана на рюкзаке кусок ветоши и принялся полировать ручку трости.
– Зона тебя отметила, – проговорил он назидательно. – Можно сказать – поцеловала. Пока что тебе везет, другим достается куда круче. Привыкай носить перчатки, женихов, думаю, это не отпугнет. Хотя… ты ведь сама по себе.
– Таблетку бы какую-нибудь дал или порошок, – попеняла Гаечка.
– Не подействует, – сказал Садовников. – Боль в основном нейропатическая – у тебя в голове. Против такой болеутоляющие не помогут, чего зря их переводить? До Периметра ведь еще далеко… Ты, вообще, как? Сознание терять не собралась?
– Все в порядке уже. – Гаечка, словно ребенок, дула на ладонь. – Я ведь – адреналиновый торчок.
«Зеленка» тем временем перетекла к гаражам, а оттуда – на дорогу. Устремилась ядовитым потоком под уклон, словно нечистоты из прорвавшейся канализации.
Садовников положил Гаечке на плечо руку и собирался дать команду убираться отсюда, пока не поздно, но…
Из запущенного лесопарка тесной цепью вышли пятеро в камуфляжной одежде. Все были вооружены автоматами. По выправке и манере держать оружие Садовников сразу определил, что это не бандиты. Хотя прочие такими большими группами, да со столь серьезными стволами здесь не ходили.
Предположения одно другого тревожнее роились в голове.
– Будь готова догонять «зеленку», – сказал он Гаечке.
И тут же подал голос один из незнакомцев:
– Кто цэ крычал? Допомога нужна?
Садовников повернулся к Гаечке и вполголоса проговорил:
– Не понос, так золотуха. Это – «чернобыльские», сталкеры из Южной Зоны Посещения. К нам вроде как на гастроли ездят, за новыми впечатлениями да пострелять во все, что движется.
– Вижу, нам определенно фартит. – Гаечка покосилась на детскую площадку. Отступать в ту сторону тоже не очень хотелось, потому что в порывах ветра отчетливо слышались отголоски детского смеха, но другого пути, чтобы убраться с линии огня, не было. – А с ними по-хорошему никак договориться нельзя?
Сталкер поглядел, поджав губы, на стажерку.
Договориться, конечно, было возможно. А тем более – такой хорошенькой мордашке, как Гаечка. Очевидно, москвичка поняла его взгляд правильно.
– Давай-ка попробуем туда. – Она кивнула в сторону ближайшего балкона. Слава мирозданию, Посещение случилось тогда, когда решетки на окнах первых этажей не стали повсеместной нормой.
– Чего молчите? – поинтересовались «чернобыльские». – Языки проковтнулы? Или кулею вас пошевелить?
– Мужики! Стойте! – прокричал Садовников, подняв руки. – Тут «зеленка» кипит! Сами на высоте отсиживаемся!
– А хабар у вас есть? – вновь спросили «чернобыльские»; услышав о «зеленке», они сбавили шаг.
Садовников убрал трость за спину, как делал всегда, когда нужно было показать скорость и ловкость. Его жест «чернобыльские» поняли по-своему.
– Хлопцы! А что это у него такое? «Трубка»? Эй, браток, у тебя «трубка»?
– Какая к черту… – Садовников опешил. Неужели гастролеры прибыли сюда, чтобы пройти по следам сгинувшего Старого? «Трубка» – несуществующий артефакт, который время от времени всплывает в сталкерском фольклоре, но всегда в привязке к наполненной трагическими событиями истории соседа Садовникова.
«„Трубка“ – есть сосуд истины, наполненный золотом света благодати». – Сталкеру иногда даже снилось, как Старый повторяет эти слова снова и снова. Надо сказать, что в последние годы своей жизни Старый бредоносил очень убедительно, и кое-кто ему поверил. Но только полностью одержимые, выжженные радиацией головы могли принять трость Садовникова за пресловутую «трубку».
– Поклав «трубку»! Швыдко «трубку» поклав!
Пора было прекращать этот бесперспективный диалог. Он по-джентльменски предупредил коллег из Южной Зоны об опасности… хотя какие они ему коллеги? Не сталкеры, а боевики какие-то.
– Гаечка! За мной! – Садовников припустил вниз по склону, затем оттолкнулся здоровой ногой, схватился за перила балкона, подтянулся и забросил себя на груду банок с древними закатками.
Звон стекла смешался с лязгом автоматов, стреляющих одиночными. Гаечка охнула, повисла на перилах. Садовников подхватил ее за попу и втащил на балкон. И сейчас же пуля выбила из потолка над их головами бетонную крошку.
Сталкер одним ударом вышиб гнилые двери, выпустив из квартиры затхлый воздух. В полумрак отправилась первая гайка. Шестигранник беззвучно прокатился по толстому ковру. Уперся в тумбу, на которую была водружена покрытая пылью радиола.
Выхватив из-за спины трость, Садовников вошел в мрачную пещеру, бывшую некогда чьим-то жилищем. Хозяин отыскался почти сразу. На разложенном диване, на серой простыне лежал чистый, будто чем-то обработанный, скелет. Его кости серебрились, возможно, они были покрыты какими-то солями. В душе горел свет, шумела вода, и некто за неплотно притянутой дверью напевал популярный шлягер семидесятых. Мотив песни ловился легко, но невозможно было разобрать ни слова: похоже, их произносили задом наперед.
Гаечка затравленно поглядела на блистающий скелет, затем бросила взгляд в сторону душа. Как будто чья-то рука стискивала горло ей и сталкеру, не позволяя произнести ни слова и даже вдохнуть полной грудью. Садовников поспешил открыть приржавевший замок и замер на пороге, осматривая лестницу. Гаечка прижалась к нему сзади, приобняв одной рукой. В комнате ожила радиола, разразившись треском помех, и они одновременно вздрогнули.
– Теперь тебе не скучно? – язвительно поинтересовался Садовников.
– Не-а. Мне нормально, – ответила Гаечка, и сталкер с удивлением понял, что она не бравирует, и ей действительно по кайфу сломя голову мчать от преследователей через лабиринт ловушек Зоны.
На лестнице повсюду отблескивала «паутина», точно кто-то расставил множество растяжек. Со стороны подъезда раздались голоса. Садовников понял, что «чернобыльские» твердо решили отобрать у него «трубку». Если бы эта ерунда у него еще имелась…
– Наверх! – бросил он, прикидывая, как бы протиснуться между «паутинками»-убийцами. Но тут что-то тяжело и одновременно мягко застучало по ступеням. Через миг мимо ошарашенных Садовникова и Гаечки прокатился пестрый детский мяч полутораметрового диаметра. Под его натиском «паутинки» рвались с льдистым пением.
И сейчас же внизу загремели выстрелы, взвыли над лестницей рикошеты, всклубила пыль. Мяч лопнул, осыпав ступени резиновыми ошметками.
– Виддай «трубку»! – прокричали у подъезда.
– И бабу! – добавили сразу же.
Потом забухтели неразборчивые голоса спорящих.
– Гаразд! Бабу залышай соби, нам тилькы «трубка» потрибна! – сообщили, придя к консенсусу, «чернобыльские».
Но Садовников и Гаечка уже поднимались: шаг за шагом, ступень за ступенью. Снова затрещала радиола, и в квартире, которую оставили за спиной сталкер и его стажерка, разухабисто выматерились. Стало понятно, что гастролеры разделились. Так, не очень проворно, но методично и упрямо, «чернобыльские» шли по пятам, загоняя Садовникова в неминуемый тупик.
Ну, по крайней мере, так думали они.
– Нет у меня никакой «трубки», пацаны! – прокричал, сложив ладони рупором, Садовников.
В ответ залязгали автоматы. Взорвались, сея разящие осколки, стеклоблоки, сквозь которые виднелось жаркое солнце вечного лета. От пыли и пороховой гари стало почти невозможно дышать.
– Пригнись! – рявкнул сталкер.
– Ты побьешь их палкой? – не с сарказмом, а, скорее, с надеждой поинтересовалась Гаечка, принимая упор лежа на усеянной стеклом лестничной клетке.
Садовников не ответил. Запустил руку в рюкзак, вынул блестящий от смазки ТТ.
Из квартиры высунулся гастролер. На голове – низко надвинутый капюшон, на нижней части лица – бандана с черепами. Руки в толстых просвинцованных перчатках – у Садовникова были такие же, валялись в схроне за ненадобностью – сжимали тюнингованный «калашников».
Садовников успел выстрелить первым. Пальнул, опустившись на колено больной ноги. С такого положения он легко мог снести «чернобыльскому» голову, но предпочел для начала продырявить гастролеру бедро.
Пуля в ляжке – адская боль и море крови. Гастролер выронил автомат и, вопя благим матом, отполз в квартиру. Садовников не стал его добивать: раненым этот «хлопец» был полезнее мертвого. Он свяжет остальным руки, отвлечет часть преследователей и поможет беглецам выиграть время.
Но, с другой стороны, гастролеры теперь будут осторожнее, и уж тем более не станут церемониться, настигнув беглецов.
Сталкер пальнул пару раз вниз, сделал это больше для острастки, не рассчитывая подстрелить кого-нибудь еще.
– Вперед! – Он хлопнул Гаечку пониже спины и еле-еле успел остановить ее практически на кромке «комариной плеши». На следующий пролет пришлось забираться по перилам.
– Козел! – донеслось снизу. – Догоним – из шкуры вытряхнем!
– Осторожнее, пацаны! В «паутину» не вляпайтесь! – прокричал в ответ Садовников.
Осмотрев ступени, сталкер сразу же заметил цепочку следов, ведущих с верхних этажей в одну из квартир на площадке. Скромная, оббитая потрескавшимся дерматином дверь легко и беззвучно распахнулась, выпустив на лестницу облако табачного дыма. В проеме возник человек в заношенном спортивном костюме, майке-сеточке и темных очках, сдвинутых на затылок. В руках у него был укороченный автомат.
Глядя в плохо выбритое, блестящее от испарины, с воспаленными порами лицо, Садовников не знал – то ли радоваться, то ли брать руки в ноги и мчать подальше с удвоенной скоростью.
– Штырь!
– О-о, Костыль! – Штырь улыбнулся, блеснув золотыми коронками. – Вот так, типа, встреча!
– «Чернобыльские»! – Садовников ткнул пальцем в сторону приближающейся опасности. И тут же несколько пуль высекли искры из ступеней и пошли гулять рикошетами. Гаечка взвизгнула, Штырь с интересом поглядел на москвичку, затем смачно сплюнул и передернул затвор автомата.
– Щас, разрулим… Заныкайтесь пока! – Он махнул в сторону прихожей, мол, проходите.
Садовников с сомнением поглядел в сумрак, царящий за дверями. Из темноты вышел, поправляя штаны, Бельмондо. Подручный Штыря был вооружен дробовиком. За оттопыренными ушами белело по сигарете. Он тоже узнал Садовникова и подмигнул ему больным, затянутым бельмом глазом.
Сталкер схватил Гаечку за локоть и вошел в квартиру. Дверь, неприглядная снаружи, но усиленная кевларовыми пластинами изнутри, захлопнулась. Через миг на площадке загрохотали выстрелы. Отрывистый лай автоматов, бьющих короткими очередями или одиночными, чередовался с раскатистым грохотом дробовика.
Оказалось, что трехкомнатные хоромы завалены плотно набитыми полиэтиленовыми мешками. Гаечка захлопала ресницами, удивленно озираясь. Садовников глухо ругнулся: больше всего ему не хотелось быть причастным к тайнам «мичуринских», а тем более – совать нос в их сокровищницы.
В зале перед кальяном прямо на мешках развалился Нюх. Он тоже был сталкером – с «чуйкой» и всеми полагающимися делами, однако Нюх давно и прочно связал себя с бандитами, и прочие сталкеры сторонились его, как в обычной жизни нормальные, пусть и не без греха, люди сторонятся всяких отморозков. От Нюха даже на расстоянии несло клеем «Момент».
– К-костыль, че ли? – Нюх попытался приподняться, но у него ничего не вышло: снова грузно откинулся на мешки. Тогда он ограничился тем, что протянул Садовникову руку: – Братан двоюродный!
– Тебя все знают, – констатировала Гаечка, прячась у Садовникова за спиной.
– У нас маленький город, – ответил сталкер, пожимая Нюху липкую и дряблую руку.
Снова загремели выстрелы. Пуля клюнула в двери, кто-то высоко, по-бабьи, завопил. Гаечка забилась в угол. Нюх сосредоточенно попытался закурить, но выронил незажженную сигарету на треники. Садовников аккуратно присел на мягкий и шуршащий под задом мешок.
Знатная была квартирка, настоящий оазис – неизмененный, земной. Из следов Посещения – только налет фосфоресцирующей плесени – безобидной разновидности «зеленки» – на отставших обоях. Все-таки Нюх был талантливым сталкером, если смог отыскать такое место. Садовников был бы рад почувствовать себя здесь в безопасности, вот только главную угрозу в квартире представляли ее новые владельцы, а не Зона.
Хлопнула дверь. В прихожую ввалились Штырь и Бельмондо. Штырь нес за ремни два автомата, один из которых принадлежал ему, а второй был настолько испачкан кровью, что со ствола капало на линолеум. Бельмондо тоже тащил помимо дробовика два чужих ствола. Бандиты бросили трофеи на пол, заглянули в зал. Штырь нашел взглядом Садовникова.
– Напихали фраерам неместным по самые гланды! – похвастал уголовник. – Так что теперь ты, Костыль, нам торчишь. Из-за тебя мы, типа, жизнью рисковали.
– Базара нема, Штырь. – Садовников примирительно улыбнулся. – Ты же знаешь, за мной не заржавеет. Спасибо, братан!
Штырь удовлетворенно похмыкал носом, потом поглядел на Гаечку.
– Ух ты, какая неваляха, – произнес он с аппетитом. – Ты что, Костыль, теперь мадмуазелей в Зону водишь?
– Да это… – Садовников лихорадочно пытался придумать, как прикрыть Гаечку; ТТ оттягивал карман ветровки, и его соблазнительная тяжесть отвлекала. – Моя сестренка двоюродная по материнской линии. Из Москвы.
– Показываешь ей достопримечательности? – округлил глаза Штырь, Бельмондо и Нюх захрюкали.
– Обучаю семейному бизнесу, – снова соврал Садовников. – Преемственность, все дела.
Бандиты переглядывались, обмениваясь глумливыми улыбками.
– Ну, братва, спасибо за все! Мы, пожалуй, поскакали! – Садовников снова взял Гаечку за плечо и подтолкнул ее к выходу.
– Сдержи коней, – сказал Штырь, перегородив проход ногой. – Давай побакланим за жизнь. Чего ты такой быстрый, Костыль? Мы же с одного района, а почти не видимся. Когда в последний раз с тобой за стаканчиком сидели?
– В школе, – усмехнулся Садовников.
– Вот именно! – Штырь хлопнул его по спине. – Вы проходите. Типа, с сестрой, да. У нас тут кухня, водочка, для барышни – коньяк крымский, типа, как у людей.
Бельмондо ткнул дулом дробовика сталкеру в спину.
– Пушку только положи на пол.
Садовников поглядел Штырю в глаза: тот ждал с очевидным нетерпением, теребя пальцами обмотанную кожей рукоять страшной заточки, из-за которой он и получил свое прозвище. Сталкер медленно вытащил пистолет и так же медленно опустил его на линолеум.
– Ну давай, пошли-пошли! Чик-чик-опс на кухню!
На кухне, как ни странно, оказалось почти чисто. Вся рухлядь и мусор покоились на балконе, внутри же был крепкий стол, несколько табуретов, ряд бутылок, пластиковых баклажек с водой и консервных банок, выставленный вдоль стены. В окно лупило жаркое солнце, его спелый нездешний свет был бы более уместен над дюнами и черными скалами австралийской пустыни, чем над заброшенным советским поселком в глубине Сибири.
– Костыль, помнишь, как мы в школе курили за трансформатором «Ватру»? – Штырь старательно разыгрывал радушие. – А как я съехал с горки – да задницей на арматуру? Все тогда обоссались, один ты позвал на помощь и оставался рядом, пока не приехал батя и докторишки. А ведь ты меня тогда не любил: помнишь, как из-за велика дрались?
Бельмондо сунул рыло на кухню, но Штырь прошипел, чтоб тот стоял на стреме.
– Всех положили? – спросил Садовников, присаживаясь на табурет.
– Хах! – Штырь издал нечто вроде клича первобытного воина, прихлопнув ладонями по обтянутым спортивками бедрам. – Двое бросили стволы и смотались! Если не дураки, то сегодня же удерут из города. А если не удерут… – Бандит что-то мечтательно промурлыкал и взялся мыть в старой раковине стаканы. В одной руке он держал ополовиненную бутылку с водой, в другой – посуду. Получалось у него плохо.
– А давай я помогу, – предложила вдруг Гаечка.
– Сышишь, солнце! Да ты шаришь! – обрадовался Штырь.
Через минуту бандит уже разливал по стаканам. Гаечке достался коньяк, как и было обещано.
– Только у меня… это… – Штырь снова взялся за рукоять заточки. Садовников и Гаечка напряглись. – Хлеба нету!
Сталкер и стажерка облегченно выдохнули. «Радушный хозяин» тем временем сноровисто вскрыл заточкой консервы.
– Я не ем хлеб! – сообщила Гаечка, кокетливо улыбаясь Штырю.
Садовников ощутил укол ревности: ему так давно никто не улыбался.
– Солнце! За тебя! – провозгласил бандит.
Садовников без энтузиазма поглядел на выпивку. Обычно в Зоне и перед Зоной он – ни-ни. А тут – то ли нервишки сдали, то ли усталость сказалась, то ли он попросту побоялся идти против воли Штыря.
Выпил. Закусил, вытащив кусочек сардины в масле пальцами прямо из банки. Гаечка, морщась, отставила недопитый коньяк и с завидным аппетитом налегла на рис с мясом из солдатского сухпайка. Штырь благостно заулыбался, пощелкал темными от вытатуированных перстней пальцами над столом, подцепил ломтик сала. Быстро проглотил и сейчас же сунул в зубы сигарету.
– Слышишь, Костыль, такой базар. – Бандит еще раз наполнил стаканы. – Человек ты правильный, с ментами не водишься, с системой не связан. Как всякий честный вор, ты, типа, не работаешь за зарплату, живешь вольно и лихо.
Сталкер едва не подавился сардиной. Это он-то – вор? Ну да, нагрел руки на предвыборной кампании Шимченко. И еще раз бы нагрел, если бы появилась такая возможность! Но Шимченко не жалко: он даже не заметит убытка, к тому же – жучара еще тот, нажился на «прихватизации» и народном богатстве, а теперь в тузах ходит.
Вторая порция пошла значительно мягче. Как же он все-таки задолбался за этот день! Дернул же черт связаться с московской экстремалкой… Все от безденежья проклятого. Хотел ведь провести ее по кромке Зоны и вернуть в город. А тут тебе – и шатун, и «зеленка», и гастролеры, и «мичуринские». А все потому, что Зона не терпит праздности. На каждую глупость она реагирует дюжиной угроз.
– Я вот что решил, Костыль, – продолжил Штырь. – А давай к нам в проводники! Ходить чисто подо мной будешь, ни одна тварь не обидит. Своевременную и достойную оплату фирма гарантирует! – Он гоготнул, блеснув коронками. – Что скажешь, братка?
Гаечка с любопытством уставилась на сталкера. Взгляд ее туманился, к уголку рта приклеился рис.
– Сам подумай, какие сейчас у сталкеров барыши? – настаивал Штырь. – Хабар дохлый, безнадега одна.
– Спасибо, – вяло улыбнулся Садовников, ощущая, как немеют мышцы лица. – Да какой из меня проводник? – Он махнул рукой, столкнув на пол банку с сардинами. – Ты же знаешь: у меня травма. Инвалид я, не гожусь для серьезного дела.
Штырь поиграл желваками.
– Отмазка серьезная. На «нет» и суда нет. – Он повернулся к Гаечке: – Ну а ты, красотка? Сталкер или мимо проходила?
– Я не сталкер, я только учусь! – Стажерка захихикала.
– Ух ты моя заечка! – засиял Штырь.
– Гаечка.
– Че-че?
– Не заечка, а Гаечка.
– Базара нема! – Бандит передвинулся вместе с табуретом поближе к Гаечке. – А я – Штырь. Но можешь звать меня Болтиком, это почти одно и то же. Мы рождены для громкого шухера, мадам! – Он игриво толкнул стажерку плечом, и дуреха пьяно хохотнула в ответ.
«Чего же меня так „рубит“?.. – подумал Садовников, невольно начиная посмеиваться вслед за Гаечкой. – Надо убираться отсюда…»
Но ноги точно приросли к полу. На плечи давил невидимый груз, и столешница на вид казалась мягкой, словно пуховая перина.
– Дунешь? – Штырь предложил Гаечке раскуренный, потрескивающий косяк.
– А то! – согласилась стажерка.
– Это же «экзо», – сказал Садовников, но его никто не услышал.
«Черт с ними, – подумал он тогда. – Не маленькая, знает, что делает. Пусть успокоит нервы. Тяжелый день…»

* * * 

Садовников плохо помнил, что происходило дальше. Вроде бы в квартире стало многолюдно, и он решил, будто это вернулись прежние владельцы жилища. Началась суета, что-то переносили с место на место. Ему было стыдно, что он валяется на полу, как собака. Кто-то обшарил его карманы, кто-то, походя, ударил ногой по ребрам.
Сталкер очнулся в темноте. Нащупал зажигалку, чиркнул кремнем. Без сомнения, он находился в той же квартире. Пока он был в отключке, тут много чего изменилось.
Исчезли мешки с «экзо». Исчезли бандиты. Исчезла Гаечка.
Одиноко валялась посреди кухни трость, испачканная маслом из консервов.
Садовников подошел к окну.
Над Зоной сияли ледяным светом чужие звезды. Среди качелей детской площадки кружили, словно в вальсе, лиловые огоньки. Тихо, но отчетливо вздыхала лесопосадка. Одинокий вихрь «веселого призрака» утюжил за гаражами дорогу.
Куда идти? Вглубь заброшенных территорий, по следам «мичуринских»? Если, конечно, такие отыщутся…
Назад? Попытаться заручиться помощью ребят? Хотя… вряд ли кому-то захочется из-за этой мутной истории ввязываться в ссору с «мичуринскими». К тому же он был всегда сам по себе. Приятели – да, имелись, тот же Кот, например. Но ради него никто под пули не пойдет.
Зона опять бросала хромому сталкеру убийственный вызов, но он не видел в этом ничего необычного.

* * * 

12 февраля 2015 г. 
Искитим 

Татарин почему-то закрыл ларек пораньше, но очень хотелось промочить горло, и еще нужны были сигареты. Садовников без особой надежды постучал в глухое оконце. Затем несколько раз ударил тростью по гулкой железной стене. Было очень холодно, выл штормовой ветер, а ларек Татарина находился в двух шагах от дома. Идти в магазин, что на другом конце района, не хотелось, но, видимо, ничего другого не оставалось.
– Чего шумишь?
Садовников обернулся. От припаркованной на противоположной стороне дороги машины шел незнакомый человек в расстегнутом полушубке.
– Тебе-то что? – не слишком приветливо отозвался сталкер.
– Майор Шевцов. – В руках человека появилась красная «корочка». – УФМС.
– Чего-чего?
Какого черта ФМС? Полиция, ФСБ – это понятно, но…
«Гаечка! – сейчас же сообразил Садовников. – Эта ищейка в чине майора идет по ее душу!»
Быстро же федералы вышли на него… Видимо, умеют работать, когда захотят. О том, что Гаечка ходила в Зону с Садовниковым, знал только Парфюмер, он же и выступил посредником в их сделке. Когда же сталкер, вернувшись мрачнее тучи, потребовал «крепкого», Парфюмер сказал ему отеческим тоном: «Не парься. Зона дает, Зона отбирает. Нет человека, нет проблемы». Садовников был с этим категорически не согласен, он каждую минуту думал о Гаечке, проклиная себя за то, что потерял ее в Зоне. И еще сталкер отчетливо понимал: у него съедет крыша, если он не выяснит, что стало со стажеркой. Он обязан был помочь легкомысленной гостье из столицы выбраться из той бездны, куда завела ее адреналиновая жажда.
Иначе он – не мужик, а тварь дрожащая.
Пока же Садовников занимался самобичеванием – лучшего места, чем нетопленый, опустевший с уходом жены дом для этой цели и придумать было нельзя. Он ничего не ел, много пил и строил планы мести Штырю. Разговаривать со следаками вот прямо сейчас он не был готов. Потому что сдуру мог наговорить правды.
– Дело есть, – сказал Шевцов. – Идем в машину.
– Командир. – Садовников отступил. – У вас дела, у нас – делишки. В запое я: не видно разве? Трубы горят, башка не варит. Если ты с санкциями, то выбора у меня нет. А если без – то я, не в обиду будет сказано, лучше домой пойду. Честное слово. – Он прижал к груди руки. – Я прямо никакашка…
– Костыль, не выноси мне мозг! Сказано – в машину, значит – в машину. – Шевцов говорил без угрозы, его голос даже можно было назвать небрежным, но Садовников почему-то понял, что с этим человеком дурочку валять не выйдет. – Топай! Нечего сопли морозить.
Нарочито громко стуча тростью по наледи, затянувшей дорогу и тротуары, Садовников поплелся следом за майором. По пути сталкер напряженно пытался предугадать развитие разговора.
Очень хотелось курить.
В машине майора оказалось чисто, как в операционной. Ни пылинки на панелях, ни крошки на сиденьях, ничего лишнего под руками. На ковриках – ни пятнышка грязи, словно только что с завода.
Шевцов побарабанил пальцами по рулю, собираясь с мыслями.
– Так, Костыль. Давай по-быстрому.
– Давай… а сигаретой не угостишь?
Майор вынул из кармана початую пачку «Парламента».
– Что угодно мы не курим, товарищ майор? – Садовников жадно защелкал зажигалкой. – Благодарствуйте.
Он внутренне сжался, готовясь к последующим вопросам о Гаечке, но Шевцов его удивил:
– Несколько дней назад ты побывал в загородном доме сенатора Шимченко. Зачем?
И в самом деле – зачем? Садовников растерялся. Прикусил губу, выпустил дым через нос.
Понимая, что «Штирлиц как никогда близок к провалу», он сбивчиво проговорил:
– Командир, я там на собеседовании был… в охрану хотел устроиться.
– Да что ты! – Шевцов хмыкнул, на его лице читалось недоверие: мол, в секьюрити Шимченко не всякого морпеха возьмут, а калеку – и подавно. – Ты хоть служил, Костыль?
– После универа на сборы пару раз ездил, – ответил Садовников, сбивая пепел в ладонь, чтобы не нагадить в безупречном салоне. – Лейтенант я… старшой…
Получилось почти как из «Брильянтовой руки», но Шевцов почему-то даже не улыбнулся:
– И что? Взяли тебя?
Сталкер пожал плечами:
– Сказали, что еще подумают и перезвонят.
– При этом тебя привезли и увезли на машине из сенаторского гаража. Не много ли чести?
Садовников с присвистом затянулся. Плохой был из него артист, ох, плохой.
– Этих денежных мешков не поймешь! То за копейку готовы удавиться, то устраивают фейерверки неожиданной щедрости. Командир, к чему весь этот разговор? Что конкретно ты хочешь?
– Если конкретно, то скажи-ка мне, Костыль, видел ли ты в доме Шимченко что-нибудь подозрительное?
– Вот тебе раз! – неподдельно удивился Садовников. – Как же этот так? Ведь Шимченко – сенатор, государственный человек, день и ночь думает о России! Да как я мог увидеть у него в доме что-то подозрительное?
Шевцов, ни на йоту не изменившись в лице, ткнул щепотью в травмированную ногу Садовникова чуть повыше колена. Сталкер хакнул, выронил сигарету на штаны. Дыхание перехватило, грудь стиснуло железным обручем.
– Очень больно, да? – заметил Шевцов. – Слезы из глаз и тяжело дышать? Но, что характерно, боль – единственное средство, которое мгновенно прочищает мозги. Главное – не переборщить. – Он с брезгливым видом подобрал чадящий окурок и выкинул в окно. – Ты мне не нравишься, Костыль. Неудачник и бездельник. Однако пока это тебя и спасает. Будь ты более деятельным и успешным, ты бы мог представлять угрозу. Если бы ты хоть раз вытащил из Зоны мало-мальски опасную хрень, мы бы тебя сразу и закрыли. А так – бегай пока, только не борзей.
– Чего тебе надо? – проговорил Садовников, борясь с внезапной тошнотой.
– Коню понятно, что Шимченко понадобился сталкер, – сказал тогда Шевцов. – Выбор, конечно, труднообъясним… Зачем? Что Шимченко нужно в Зоне?
Садовникову захотелось взять Шевцова за шею и приложить несколько раз о приборную панель, чтоб разбить в кровь это уверенное и мужественное лицо. Чтоб забрызгало красным купленный в бутике полушубок, чтоб надломился этот холодный и презрительный голос.
Неудачник, да? Бездельник, да?
И тут внезапно его посетила идея.
– Хочешь знать, что я делал у Шимченко? – с ненавистью выпалил Садовников: Шевцов мгновенно подобрался. – А помнишь, может, французский фильм «Игрушка»? Там еще мужика купили, чтоб он развлекал сынка миллионера.
– Да, помню, Пьер Ришар играет. – Шевцов быстро схватывал. – Ты хочешь сказать…
– Сынок Шимченко помешался на Зоне! – Садовников подпрыгнул на сиденье якобы от переизбытка эмоций. – Вот меня и попользовали вместо мазурика: два часа рассказывал быль и небылицы о хабаре, сталкерах, аномалиях и мутантах…
– У нас же нет мутантов, – удивился майор.
– Какая разница! С тем же успехом я мог рассказывать об инопланетянах, Виталик все равно бы слушал, раскрыв рот.
– Ясно-ясно, Костыль. – Садовников понял, что Шевцов ему поверил. – Вот теперь другое дело. Обидно было, понимаю. А что-нибудь видел: наркотики, оружие, прочую противоправную деятельность?
– Ну-у, – протянул сталкер. – Охрана вся при стволах, а больше ничего такого я не заметил.
– Ладно. – Майор сунул Садовникову в карман свой «Парламент». – Заслужил.
– Я могу идти, командир?
– Только один момент: если Шимченко пригласит тебя еще раз, не отказывайся. Внимательно смотри по сторонам, может, увидишь что-нибудь любопытное.
– Товарищ майор. – Садовников невесело усмехнулся. – Если сенатор пронюхает, что я шпионю за ним, он мне яйца отрежет.
Шевцов покачал головой:
– Пусть только попробует. Возникнут сложности – мы протянем руку помощи. Поверь: с нами даже сенаторы не связываются.
Садовников выбрался из машины. Майор завел двигатель, авто тронулось, поползло, царапая днище о плохонькую дорогу искитимской окраины.
В пачке вместо сигарет оказались деньги. Не много, конечно, но лучше, чем просто «спасибо» да ноющая боль в потревоженной ноге.
К тому же дорога ложка к обеду: Татарин уже вернулся, в его ларьке горел свет, словно маяк в морозном мраке февральского вечера.

Часть вторая

Сегодня к нам домой пришли мутанты. Их было много. Они смеялись, разговаривали, ели и пили, еще не понимая, кто они есть. А потом они мутировали и стали мутантами. Я не видел, как именно это произошло, потому что играл на приставке, но я бы хотел увидеть, потому что интересно. Я всегда знал, что Зона до нас дотянется. Сначала она нас отметила, как отмечает цель красная точка лазерного прицела, а потом поглотила. Вместе с домом и со всеми, кто был внутри. С двором и гаражом, с лесом и дорогой. Я оказался в Зоне, как давно мечтал. Теперь мне надо выйти из Зоны, как это делают настоящие сталкеры. Но я не могу это сделать, потому что внизу – много мутантов, они стерегут выход. У меня есть вода и конфеты, я что-нибудь придумаю.
Немножко жалко Гопу, неужели он тоже станет мутантом? Было бы любопытно взглянуть.
«Куда уводят мутанты». Недописанная книга Виталика Шимченко

Глава пятая

21 августа 2015 г. 
Искитим 

«Ушел, – подумал Садовников, прижимаясь спиной к бетонному блоку, лежащему поперек дороги. – Надо же – ушел…»
По лицу струилась кровь. Рана на скуле под правым глазом назойливо саднила. Но это была, в общем-то, царапина. Куда больше боли доставляло понимание, кто именно в него стрелял.
Гаечка целила в голову. Гаечка была полна решимости вышибить ему мозги.
И все только потому, что их дорожки пересеклись.
В Зоне, на новых, богатых хабаром и ловушками-аномалиями, землях.
Гаечка выстрелила в него дважды. Он до сих пор слышал свист проносящихся в сантиметре пуль и крики подначивавших девушку-сталкера бандитов. По скуле словно хлестнули раскаленным прутом. Пуля прошла вскользь, наградив Садовникова очередным шрамом. «Ничего особенного, просто работа… ничего…» – говорил он себе, петляя, как заяц, по пустырям, в которые превратились дворы еще недавно жилых многоквартирных домов. «Ничего особенного…» – он то опускался на четвереньки, то несся стремглав, забросив трость за спину.
Впрочем, бандиты отцепились быстро. Все-таки обновленная Зона – не место, где стоит играть в догонялки.
Садовников вытер кровь рукавом. Выглянул из-за блока: никого поблизости не было, только Зона. Зона – живая, дышащая, неравнодушная к происходящему в ее границах. Хотя «настроение» этой бесчеловечной среды было угадать трудно. Но сегодня она отпускала Садовникова, причем – не с пустыми руками.
Сталкер вытащил из рюкзака беспокойный, вибрирующий «рачий глаз», двукорпусную «зуду», пару «браслетов», а потом долго выуживал по одной с дюжину «булавок» и «иголок» разной длины. Разложив хабар на асфальте, он какое-то время просто любовался добычей. Артефакты радовали глаз, наполняли душу предвкушением. Сердце постепенно умерило ход, успокоилось.
Тогда Садовников несколько раз глубоко вздохнул, похрустел костяшками пальцев и приступил к делу. «Зуду», «браслеты» и «рачий глаз» он упаковал в плотные пакеты, которые затем щедро перемотал скотчем. «Булавки» и «иголки» тщательно перебрал, выискивая ломаные. Не найдя брака, уложил остроконечные артефакты в специальные контейнеры.
Затем снова вернул хабар в рюкзак, перемешав для маскировки с походной мелочовкой. Теперь, если кто-то посторонний заглянет в поклажу, то, как минимум, ничего не поймет.
По асфальту заструились оранжевые блики. Садовников обернулся, прижав рюкзак к животу.
Над кромкой Зоны расползалось янтарное свечение. Как будто предзакатный свет загустел, собравшись туманом над крышами брошенных пятиэтажек. Ударила по глазам плазменно-белая вспышка, в воздухе сухо и раскатисто затрещало. В окнах квартир загорались мертвенные бледно-зеленые огни. Загорались и гасли, повинуясь какому-то трудноуловимому ритму.
Садовников испытал щемящее дежавю. Он уже видел точно такой же пейзаж, такую же воскресшую Зону в буйстве переполняющих ее энергий. Ему показали это затянутые гнойными пленками глаза шатуна. Вроде бы с тех пор прошло всего ничего времени, однако по насыщенности событиями казалось, будто пролетели годы.
Снова перед глазами возникла Гаечка.
Она легко держит пистолет в вытянутой руке. На ее располневших плечах – татуировки. Слева – что-то из мифологии майя, черепа с длинными алыми языками и пламенем в глазницах, справа – темные руины и нависающая над ними морда «серого» инопланетянина. У Гаечки отечное лицо, иссеченное дорожками порвавшихся капилляров, мутный блуждающий взгляд. Впрочем, у всех людей, подсевших на «экзо», такой же вид. Былая красота Гаечки – как последний осенний лист: еще один порыв ветра, и его не станет. Садовников слышал, что после Расширения Гаечка напропалую проводит время в Зоне – выбирается примерно раз в десять дней. Штырь водит ее в ресторан, помогает выбрать новые шмотки на рынке. Потом снова отправляет в Зону. Гаечка у него при деле: сопровождает караваны с «экзо», разведывает новые тропы, помогает добывать хабар, хотя для «мичуринских» артефакты – лишь побочка, приятный бонус к основному доходу от наркотрафика.
Зона и «экзо» медленно, но неуклонно убивают его бывшую стажерку.
Садовников миллион раз проклял тот день, когда они встретились с гнилоглазым, больным шатуном. Ведь именно тогда на развилке судьбы Гаечка выбрала неверный путь. Да и жизнь Садовникова с тех пор стала еще более ухабистой и злой.
У него нет возможности повернуть время вспять, но он найдет способ разрубить гордиев узел.
Новая граница Зоны пока в прорехах. Бабки, выделенные на возведение очередного Периметра, разворовали, воспользовавшись смутным временем, последовавшим за Расширением. Губернатор сидит в Лефортово по обвинению в мошенничестве. Сталкеры ходят в Зону и обратно, как на службу. «Каски», курсирующие на «хаммерах» по еще неустоявшемуся маршруту, в переговоры не вступают: стреляют на поражение.
Вот и все. Один шаг – и сразу же отпустило. Работающие на пределе возможностей чувства вернулись в обычный «повседневный» режим. Сталкер вышел за пределы Зоны, но бой за жизнь продолжался.
Начались отчужденные кварталы. Их следовало пересечь как можно незаметнее, потому что здесь одинаково кроваво хозяйничали «каски», мародеры и бездомные псы, собравшиеся в стаи. Садовников шел быстро, стараясь тише клацать тростью по асфальту некогда запруженной транспортом, а теперь пустынной дороги. Перебежать через улицу, затем – через запущенный сквер, отодрать от костыля приклеившуюся обертку от мороженого и старую газету. Мимо вонючих мусорных баков, которые в обозримом будущем никто не опорожнит, мимо магазинов с разбитыми витринами, мимо жилых домов. Здесь не зажигались загадочные огни, как в Зоне, но свои призраки, безусловно, имелись, и было их немало. Они проявляли себя, хлопая оконными рамами в безветрие, бормоча в водосточные трубы, разрывая тишину внезапными ударами железом по стеклу.
Впереди засияли фары. Следующая улица была открыта для автотранспорта.
Быстрее-быстрее-быстрее, держась теней.

* * * 

21 августа 2015 г. (19:33) 
Искитим 

– Принес? – спросил Садовников.
Парфюмер поджал губы. Не любил старик, когда с него что-то спрашивали.
– Пожрать лучше бы купил, – пробурчал барыга. – Какое-нибудь мясо. Я только-только голубцы выключил… Закажешь?
– Я жру, – отрезал сталкер. – Принес или нет?
– Водку ты жрешь в три горла! – Парфюмер говорил почти шепотом, в его голосе было что-то от тихого ворчания цепного пса, готового броситься на чужака, сделай тот неосторожное движение. – Бороду отпустил, как шахид… Мешки под глазами черные… Худой, кости торчат…
– Чего это ты таким заботливым стал, а, дядь? – поинтересовался Садовников. – Раньше за тобой эдакого не водилось.
– Пропадешь, – сказал Парфюмер, глядя сталкеру в глаза. – Закончишь тюрьмой или, чего доброго, могилой. Все-таки – родная кровь… Сделай паузу, ляг на дно. – Он бросил взгляд в зал: людей было полным-полно, «Радиант» переживал едва ли не лучшие времена с открытия в 90-х. – Ходоков теперь столько – отбоя нет. Без тебя как-нибудь справятся. Возьми отпуск. Затаись! Проблемы авось сами рассосутся…
– Принес? – Садовников ударил кулаком по стойке так, что подпрыгнула посуда. Он был готов вцепиться обеими руками в круглую и румяную физиономию барыги и давить ее, как перезрелый фрукт, чтобы извлечь вместе с кровью и хрипами нужные слова.
– Не знаю, что ты задумал… – Парфюмер опустил взгляд. – Ничего у меня нет. Но к твоему столику, по-моему, что-то принесли.
Садовников круто развернулся и двинул, сильно хромая, через задымленный зал к указанному месту. Он уже был изрядно пьян, почти у самого дна. Трость забыл в сортире, поэтому приходилось опираться на плечи, а то и на головы завсегдатаев. Вслед ему летели ругательства. Старые знакомцы попрекали с горечью и обидой, новенькие сталкеры кидались вызовами, гопота что-то с ненавистью шипела и плевалась вслед. Но никто не решился встать и взять возмутителя спокойствия за грудки: столь черно и сурово было его лицо.
Незнакомка в платье шафранового цвета приковала к себе взгляд. Пышное каре белокурых волос, глаза голубки, загорелые плечи – в сумрачном зале она выделялась, словно яркое пятно на картине, написанной темными тонами. Садовников никогда не видел ее здесь раньше. Вообще, он считал, что такие фешенебельные барышни предпочитают заведения со швейцарами, в «Радиант» эта птица могла залететь разве что по ошибке.
Красотка клевала салат «90-60-90», держа вилку двумя пальцами, и цедила мартини со льдом. Заметив, что за ней наблюдают, незнакомка стрельнула в Садовникова глазами.
Сталкер почувствовал, что нужно что-то сказать:
– Мадам, а вам доводилось танцевать с дьяволом в белом свете луны?
Леди в шафрановом платье отсалютовала бокалом и облизнулась.
Проходя мимо, он оперся на ее столик, едва не угодив пальцами в салат.
– Пардон…
Он вернулся на свое место в самом темном и самом неприметном углу. Парфюмер не соврал – попробовал бы он соврать! – под стулом обнаружился объемистый пакет с символикой известного строительного супермаркета. Садовников заглянул внутрь: десяток нитяных перчаток, испачканная штукатуркой рулетка, уровень, несколько шпателей разных размеров, упаковка саморезов, коробка с электродрелью.
Вместо электродрели пальцы нащупали рукоять пистолета и два магазина.
Садовников не удержался и широко улыбнулся. Внезапно он представил себя эдаким клишированным негодяем из фильма о Джеймсе Бонде. Вот в руках у Доктора Зло оказывается чудо-оружие, и маньяк заходится гомерическим хохотом, предвкушая уничтожение мира.
Он тоже хотел бы уничтожить мир. Одним махом. Всех – бандитов и «касок», сталкеров и барыг. Всех, кто живет, словно паразит, питаясь испражнениями Зоны, сея лишь беды.
У него кишка тонка, чтобы справиться с такой глобальной задачей.
Но он вполне сможет разрушить несколько маленьких личных мирков, потому что верно говорят в народе: хочешь построить что-то хорошее – сначала сломай старье.
Он должен выбраться из тупика, в котором застрял несколько месяцев назад. Должен разрубить гордиев узел – кроваво, неизбежно, безвозвратно. Это будет такое лекарство. Шоковая терапия. Для Штыря, для Гаечки и для него самого.
Садовников поймал себя на том, что проговаривает мысли вслух, обращаясь к поцарапанной столешнице. Поняв это, он занервничал: скомкал бороду, закусил пропахшие куревом волосы. Засмеялся столь же горько, что можно было подумать, будто он плачет.
В густом от табачного чада, перегара и запаха жареного фарша воздухе прорезалась цветочная нотка. Сталкер настороженно выглянул из своего темного угла. К нему направлялась та самая дама в шафрановом платье в компании бутылки виски и двух чистых стаканов. Она была словно огонек свечи в зловонной, удушливой тьме, наполненной пугающими тенями.
– Тот дьявол, о котором ты спрашивал, это – я, – объявила леди вместо приветствия.
К слову, Садовников уже напрочь забыл о своей случайной реплике и поначалу решил, что уже допился до чертиков.
Дама выдернула зубками пробку, плеснула в бокалы и сразу взяла быка за рога:
– Геннадий Алексеевич, хотите много-много-много денег?
Чтобы осуществить замысел, ему не нужно было много денег. Поэтому он их не хотел. Но, с другой стороны, он обменял хабар на ствол, и у него не осталось даже ста рублей на пиво и сигареты, а вечер еще не закончился. Поэтому в предложении мадмуазели что-то было.
– Как много? – машинально уточнил Садовников.
– Так много, что до конца жизни не успеете потратить.
– Жизнь в таком случае может оказаться очень короткой.
– Тоже верно. – Дама подняла стакан, призывая и его не зевать. – Но со своей стороны мы можем пообещать вам долгую, спокойную, и главное – сытую жизнь в какой-нибудь не очень дорогой, но опрятной европейской стране. Как насчет домика на Черноморском побережье Болгарии?
Это «мы» неприятно резануло слух. Очередные хозяева жизни пожаловали. И все наивно полагают, будто его можно купить с потрохами, стоит только назвать нужную цену.
А человека, быть может, сейчас совесть мучает!
Садовников подавил отрыжку – ему показалось, что виски воняет хлоркой.
– Сенатор Шимченко – очень плохой, очень скользкий тип, Геннадий Алексеевич, – сказала дама, томно глядя сталкеру в глаза. – Помогите вывести его на чистую воду, и вы окажете неоценимую услугу не только своей стране, но и планете Земля в целом.
Вот и майор Шевцов тоже что-то имел против Шимченко. Надо же, какое совпадение!
Садовников захлопал в ладоши, но потом спохватился, что он не один. Да, было бы забавно слить сенатора вместе с прислуживающими ему бандюганами, маньяком-помощником, долбанутым на всю голову сынком, нимфоманкой-женой и «комариной плешью», но какое его, хромого сталкера, дело до разборок сильных мира сего? Пусть лучше они жрут друг друга: кровавая гэбня и коррумпированный чиновник, эти загадочные «мы», сулящие дачу в стране – члене НАТО. А у него тут своя война… Нужно найти Гаечку, посмотреть ей в глаза, приставить ствол к трепетной жилке на виске, а потом спросить, за что она и ее новые друзья, с которыми никогда не скучно, бросили его без чувств в Зоне, словно отработанный материал, словно прохудившийся стоптанный ботинок.
– Мадам, мадмуазель. – Садовников неуклюже поднялся. – Вынужден покинуть вас, ибо меня мутит. Окажите любезность: не мешайте дрянной Парфюмеров мартини с не менее дрянным виски, иначе замутит и вас. Парфюмера ведь не напрасно кличут Парфюмером, он знает толк в том, как разбавлять.
Он пошел, громыхая тяжелым пакетом по стене. Дама, чье имя сталкер так и не узнал, проводила его долгим взглядом, в котором не читалось никаких эмоций.
На улице моросил дождь. Садовников замер у входа в «Радиант», подставив лицо каплям и взъерошив влажные волосы. Холодные прикосновения умерили его горячку, он даже подумал, что было бы неплохо доползти домой и вздремнуть на диване под бормотание телевизора.
– Костыль! – окликнули его сзади.
В дверях «Радианта» показался Кот. Он нес трость, забытую Садовниковым в сортире.
– Мужик, ты как вообще? – забеспокоился Кот. – Куда собрался?
– Домой, – неуверенно произнес Садовников.
– Дойдешь хоть сам?
– А то! – Садовников принял трость, привычно перенес на нее вес тела и едва не рухнул.
Кот с сомнением поглядел на него, но ничего не сказал. Вернулся в бар.
Садовников похромал в сторону сияющих в дождливой мгле уличных фонарей. Сегодня что-то предпринимать действительно не резон. Он слишком-слишком устал, а такие дела с кондачка не делаются. Надо составить план, хорошенько все продумать, Штырь – не фраер, просто так до него и Гаечки не добраться.
– Пссс! Дядя! Пссс!
Из неосвещенного проулка выглянул шибзиковатый малый в толстовке с низко натянутым на лоб капюшоном, в спортивных штанах и видавших виды кедах.
Сталкер остановился.
– Дядя, вот это тебя качает! – присвистнул малый. – Хочешь продлить удовольствие? Чистейшее «экзо» за полцены! Тебе сегодня повезло – рекламный день!
– О да! – оскалился Садовников.
Занавес из холодного дождя рухнул у него на пути. Отсек, словно гильотиной, простецкие мысли об отдыхе и покое. Снова проснулось болезненное, усиленное алкоголем чувство обиды. Жажда мести захлестнула раскаленной, сжигающей остатки разума волной.
Садовников, воровато оглядываясь, последовал за пушером в заставленный мусорными баками проулок.
– Ну, дядя, завидую тебе: вот космический корабль – этой ночью посетишь на нем иные миры! – Малый показал сталкеру приоткрытый спичечный коробок, внутри была «трава», выращенная на «газированной глине».
Чтобы торговец наркотой был сговорчивее, Садовников сразу врезал ему тростью: ударил, точно мечом, поперек лица. Пушер охнул, выплевывая зубы. «Корабль» упал, «экзо» высыпалось в лужу.
– Я ищу Штыря, – сообщил Садовников.
Пушер пропустил эту информацию мимо ушей. Щелкнуло откидное лезвие ножа.
– Урою, сука!
Малый кинулся на обидчика, не обращая внимания на льющуюся из рассеченных губ кровь. Садовников швырнул пакет с инструментами ему под ноги, а когда пушер замешкался, встретил его вторым ударом. Однако тот и не думал сдаваться. Сталкер успел отклонить направленное в солнечное сплетение острие. Пушер повис на его плечах, пихнул спиной на мусорный бак. Загремело железо, из-под сбитой крышки пахнуло смрадом, метнулись в разные стороны испуганные крысы. Сталкер и торговец рухнули на землю, покатились по рассыпанным пакетам, гнилым овощам и пустым бутылкам, обмениваясь зуботычинами. Лезвие ножа несколько раз оставило отметины на груди и руках сталкера.
– Покойник ты! Покойник! – На губах пушера выступила кровавая пена.
Сталкер нащупал среди мусора пустую пивную бутылку и огрел ею торговца по макушке. Пушер обмяк и сейчас же оказался на лопатках. Садовников прижал к его подергивающемуся кадыку «розочку».
– Где… Штырь… сука! – проговорил он, тяжело дыша.
Пушер был в отключке. По разбитому лицу и из-под капюшона ручьями текла кровь. Садовников оторопело глядел на поверженного малого. Пока все шло не так, как было в его грезах.
Послышался плеск воды и приглушенные голоса. Кто-то спешил, не разбирая дороги, через лужи в проулок. Садовников судорожно вцепился в пакет с инструментами, метнулся за мусорный бак.
– Че тут за дела?! – раздался приблатненный, с хрипотцой голос. – Эй, Гнида, ты живой? Гнида, очнись! Раздуплись, братуха, или ты кони двинул?
Садовников сидел, сжимая двумя руками ПС. Джинсы напитывались текущей по дороге водой, задницу неприятно холодило.
– Он за помойкой заныкался, – прогундосил второй голос.
Подельники пушера по прозвищу Гнида направились к убежищу Садовникова. Сталкер вынырнул из-за бака, вскинул пистолет.
– А ну стоять, козлы!
Бандиты замерли, пялясь во все глаза на сталкера.
– Волыны и перья на землю! – заорал он снова.
– Да это же Костыль! – узнал Садовникова один из подельников и тут же пояснил приятелю: – Сталкер с нашего района! Костыль, что на тебя нашло? – с искренним удивлением спросил он. – Ты что, рамсы попутал?
– Всех положу! – Садовников переводил дуло пистолета с одного бандита на другого и обратно.
– Да он же «синий»! – дошло до гундосого.
– Костыль, полиция в двух перекрестках отсюда, – сообщил ему сосед по району. – Начнешь пальбу – и тебя повяжут.
– Ага, а мы поможем, – добавил гундосый. – Два спортсмена шли с тренировки, а тут – дурак с волыной. Студенту вот голову проломил…
– Я ищу Штыря! – выпалил Садовников. – Говорите, где Штырь, и проваливайте, пока не положил всех!
Бандиты переглянулись.
– Жить надоело, Костыль? Ты к Штырю и на километр не подойдешь…
Садовников с присвистом втянул воздух сквозь сцепленные зубы. Рука, сжимающая пистолет, напряглась.
– Ладно-ладно! – Гундосый боязливо попятился. – Штырь зависает на Героев Посещения, на флэту у Макарены. Ты бы «стрелку» ему забил, чтоб все по-человечески было, а не по беспределу…
– Учить жизни вздумал, сопляк? – Садовников присел, не опуская пистолет, подцепил пальцами свободной руки трость. – А сейчас – двигайте! Валите отсюда!
– Гниде «скорая» нужна, – сказал сосед по району, пятясь. – Ты его убил, наверное…
Эти слова, произнесенные тихим, чуть растерянным голосом, подействовали на Садовникова точно ушат холодной воды. Но он уже не мог выйти из роли, которую взялся играть. Замешательство длилось не больше двух секунд, бандиты даже не успели разглядеть тень сомнения на грязном лице сталкера.
– Значит – одной гнидой меньше. – Он попятился вглубь проулка. Шаг, второй – влажная мгла обступила со всех сторон.
Садовников отступал, до боли в пальцах сжимая рукоять пистолета. С крыш и ржавых пожарных лестниц срывались крупные капли и падали с тяжелыми шлепками. Под ногами метались крысы. Сталкер растворялся в холодной дождливой ночи, словно какой-нибудь маньяк или упырь. На другом конце проулка уже говорили по телефону: слов было не разобрать, читался лишь нервозный, тревожный тон. Кто-то кого-то предупреждал о сошедшем с ума вооруженном сталкере.

* * * 

Садовников сидел на бордюрном камне под фонарным столбом и с выражением детской обиды на лице ощупывал раны, оставленные ножом Гниды. Досталось, конечно, здорово. Да еще и всякая зараза могла попасть в порезы, когда он и пушер кувыркались в мусоре. Рубашку, опять же, жалко. Кровь капала в лужу, окрашивая воду в гламурный розовый цвет.
Организм избавился от излишков алкоголя самым коротким путем, в голове прояснело. Но улица Героев Посещения начиналась сразу за лесополосой и примыкающей к ней металлобазе, поворачивать назад было поздно. Теперь или пан, или пропал. Брошен вызов одной из самых влиятельных преступных группировок Искитима, придется отвечать, списать на «зеленого змия» не получится.
И все ради того, чтобы вырвать из цепких клещей ОПГ не самую умную заблудшую овцу, к которой сталкеру не повезло прикипеть душой.
Потому что так дальше продолжаться не могло. Иначе, сидя в пустом доме, он однажды выстрелит себе в висок, чтобы избавиться от мук совести, смешанных с болезненной, сродни одержимости, страсти к Гаечке. Хотя последний вариант, наверное, был бы самым простым и безболезненным способом избавить себя от проблем. Ведь то, на что он шел сейчас, было подобно самопожертвованию. Никому не нужному, бесполезному и наверняка очень болезненному самопожертвованию.
Садовников забросил пакет с инструментами за забор металлобазы. Ушлые дельцы сдавали сюда лом, собранный из отчужденных кварталов и даже в Зоне, ведь деньги не пахнут.
Он сунул пистолет за пояс, а запасные магазины – в задние карманы. Пошел, клацая тростью по разбитому асфальту, вверх по улице. Это тоже был частный сектор, вроде того района, в котором жил он сам.
Людей не попадалось, сказывалась близость «малины» – флэта Макарены. Местные старались не высовывать носа за ворота после сумерек, ведь в темноте легко можно было напороться на нож тех, кому не хватало мелочи на «корабль» с «экзо». Полиция сюда, очевидно, давно забыла дорогу. Что ж, это было на руку всем, Садовникову – и подавно.
Ни один сталкер не спешил расставаться с «зудой», случись ему обнаружить такой хабар. «Зуда» в нынешнее смутное время – все равно, что гвозди в хозяйстве – всегда может пригодиться. Если инопланетная побрякушка, конечно, имелась.
У Садовникова «зуда» была – новенькая, двукорпусная, удвоенной силы, с отливающим глянцем панцирем.
Сталкер подошел к участку, огороженному забором из шифера. Забор пестрел от разномастных граффити. То тут, то там глаз подмечал аккуратные круглые отверстия в шифере. Либо их оставили мыши, либо пули. Поскольку мыши шифер не едят, то, скорее всего, верно было второе предположение.
Садовников припал к ближайшему отверстию, заглянул во двор. Перед домом стоял старенький «опель», грязная после дождя «Нива» и тюнингованный «москвич» с дерзкими спойлерами.
Сам же домик был еще более обшарпанным, чем даже у Садовникова. В окнах горел свет. Внутри играла музыка, если, конечно, бандитский рэпняк можно назвать музыкой. Выведенный на максимум раскатистый, пердящий бас отдавал дрожью в земле. Иногда в такт испуганно взлаивал соседский пес. Возле крыльца кто-то курил, держа на сгибе локтя дробовик. Возможно, еще несколько тел дежурили у ворот.
«Малина» была предупреждена о свихнувшемся сталкере, охрану выставили, но никто особенно не парился по поводу одинокого хромого шизика.
Почему-то мало кто беспокоится о том, насколько коварны и изворотливы бывают одержимые навязчивой идеей шизики.
Садовников сжал «зуду» в кулаке и сразу почувствовал проснувшуюся в ней жизнь. Соседский пес зашелся в истеричном лае, а потом завыл – протяжно, с неподдельным ужасом. Этот вой подхватили остальные псы района, и страшный, заунывный звук огласил городскую окраину, словно сирена, оповещающая о ядерной атаке «западных партнеров».
«Зуда» отправилась за забор, к крыльцу. Сам же Садовников, зажав трость под мышкой, припустил со всей доступной ему скоростью в противоположную сторону.
Перемахнув через низенький штакетник, он оказался в чьем-то огороде. Недолго думая, упал на раскисшие грядки, притаился среди роскошной картофельной ботвы.
В осиное гнездо ткнули палкой, в «малине» началась движуха. Охнул дробовик, высокие ворота отозвались металлическим дребезгом, принимая на себя заряд. Молодецкий удар сорвал калитку с петель. На улицу вывалился коренастый бритоголовый крепыш. Повизгивая, словно животное, он принялся сдирать с себя спортивный костюм, а потом впился пальцами в белую плоть и стал исступлено чесаться. В то же время за ворота выскользнула вторая фигура.
– Хорош! Слышь, хорош! Хорош! – твердил этот человек, не прекращая отмахиваться. Иногда он срывал с себя что-то невидимое и отбрасывал в сторону. Садовников понял, что тот под кайфом. Что уж ему мерещилось – ползающие по телу и щекочущие лапами пауки или тучи назойливого гнуса – черт его знает, да, в общем, это не суть важно.
«Зуда» достала и до Садовникова, хотя он рассчитывал, что окажется вне зоны ее действия. Это были лишь отголоски того, что прочувствовали завсегдатаи Макарены, но все равно хотелось рвать на себе мясо, чтоб избавиться от ощущения муравьиных полчищ, пробравшихся под одежду и обернувших плоть толстым живым ковром.
– Нарик хренов!
Садовников невольно охнул, получив чем-то тяжелым по пояснице. Он перевернулся на спину и едва успел закрыть лицо от бьющей плашмя лопаты. Над ним стояла здоровенная, похожая на раздувшийся дирижабль бабища в телогрейке поверх ночной рубашки и с растрепанными серыми волосами. Ее лицо было перекошено от лютой злобы. Из-под подола ночнушки выглядывали толстые, заросшие густыми волосами щиколотки.
– Что? Опять картошечки захотелось? – Она замахнулась, и Садовников увернулся от следующего удара. – Когда вы уже нажретесь! – Новый тычок лопатой пришелся сталкеру в плечо. – Гниздишь вас, наркош, гниздишь, а вы все равно в огород лезете, словно медом намазано!
Она замахнулась еще раз, но не ударила. С удивлением поглядела на Садовникова: тот чесал спину, ерзая по грядкам.
– Ты что, больной?
– Ч-чешется… – Сталкер кое-как смог сесть. – А у вас – нет?
Бабища задумалась, поскребла пятерней между грудей.
– Пожалуй, и у меня… – ответила настороженно, указала корявым пальцем на губы и добавила: – Десны зудят… Чего это, а? К дождю? – Она поглядела на сталкера с испугом. – Или это ты заразу какую притащил?
Садовников бросил взгляд в сторону «малины». Перед воротами катались в лужах с полдесятка бандюганов, но «зуда» уже разрядилась. Ее действие будет слабеть с каждой секундой, и, хотя завсегдатаи «малины» на ближайший час – не бойцы, все равно следовало поторапливаться.
Он нащупал трость, поднялся на трясущиеся в коленях ноги. Чесотка перешла в короткие, болезненные, словно от удара током, судороги, пронзающие мышцы. Сталкер поплелся к воротам «малины», трость вязла в мокрой земле, и каждый раз приходилось прикладывать лишние усилия, чтобы ее освободить. Тяжело перебравшись через штакетник, Садовников обернулся: бабища сидела на грядках и обгладывала черенок лопаты в надежде избавиться от собственного зуда.
– Штырь здесь? – заорал он в ополоумевшее, расцарапанное лицо первому подвернувшемуся под ноги бандиту, но тот лишь пускал слюни и дико вращал глазными яблоками.
– Где Штырь? – Садовников ткнул тростью в живот следующего и снова не получил ответа.
Дальше вяло дрыгался сам Макарена – молодой человек лет двадцати пяти с приторным лицом и мелированными волосами. Он был одет в необычный средневековый сюртук, украшенный латунными пряхами в виде скрипок. Вместо брюк у него оказались изодранные панталоны.
– Ага! – обрадовался Садовников. – А вот и хозяин курятника! Говори, падла, где пахан! Ну! Или насажу тебя на вертел! – Он показал Макарене испачканную жирной землей трость.
– Почеши мне спинку… – жалобно попросил Макарена и закатил глаза.
Садовников замахнулся, собираясь чуть подпортить сладкую физиономию, но в кармане сюртука завибрировало, послышались первые аккорды известной попсовой песни. Переборов сиюминутное отвращение, сталкер выудил розовый Макаренов айфон.
На экране высветилось изображение предмета, который, с некоторым допущением, тоже можно было назвать штырем.
– Але, Макар! – заговорили на том конце развязным голосом. – Наш гость уже причалил?
Садовников улыбнулся и поплотнее прижал трубку к уху:
– Дарова, корешок!
– О-па-па! Костыль! – Штырь рассмеялся. – Твою ж мать, Костыль!
– Я везде тебя ищу, земеля, – сообщил Садовников. Его захватило ощущение свободного полета. Он словно шагнул в бездну из люка самолета, и теперь – только свист ветра в ушах и лишь один путь вниз.
– Вот те на! – удивился Штырь. – Отправил бы мне эсэмэс или «Вконтакте» на стене написал. Пересеклись бы, перетерли, и все чики-пуки бы было.
– Не заливай мне! – Садовников выхватил из-за пояса пистолет, стал прохаживаться, потирая спусковой крючок, рядом с отходящими от «зуды» бандитами. Те, увидев над собой ствол, поспешили вжаться в дорожную грязь. – Где ты обитаешь, корешок?
– Гони в «Приют», – сказал Штырь. – У нас тут поляна накрыта, шашлык-машлык будем кушать…
– Гаечка с тобой? – быстро спросил Садовников.
– Конечно! Козу нужно всегда водить за собой! – Штырь снова рассмеялся.
– Я тебя прикончу. – Сталкер сказал это с поразившим его самого спокойствием.
Штырь поперхнулся смехом.
– Ты че, Костыль? Обиделся, что ли? Из-за бабы обиделся? – Казалось, будто Штырь не верит своим ушам.
– Ты подсадил девчонку на «экзо» и сделал ее своей подстилкой! Ты бросил меня в Зоне!
– А ты хотел, чтоб мы тебя – бухого в хлам – на своих горбах тащили через аномалии? – снова удивился Штырь. – Короче, Костыль! Не по телефону, а то товарищ майор, слушая нас, уже пять раз со стула упал. Я хочу тебя видеть в «Приюте»! Там мне и предъявишь, если есть че.
– Нет, Штырь, – снова с ледяным спокойствием проговорил Садовников. – Это я хочу тебя видеть. И боюсь, что «Приют» окажется для кого-то из нас последним.
– Ты слишком мудрено говоришь, я не всегда догоняю! В общем – привет! Жду!
Садовников бросил айфон Макарене на пузо.
– Вы слышали, ушлепки? – Он обвел взглядом поверженных «зудой» бандитов. – Пахан вам привет передавал… В следующий раз вы увидитесь с ним в аду, так что можете писать Штырю эсэмэсы: прощайтесь, пока есть время.
Ему никто не ответил. Со стороны центра донесся вой полицейских сирен. Дальний конец улицы осветили мигалки. Садовников сунул пистолет за пояс, а трость – под мышку и кинулся, придерживаясь забора, в противоположную сторону.
– Эй, мужик! – окликнули его громким шепотом. Садовников обернулся. Ему махала рукой, привалившись к штакетнику, та самая здоровенная бабища:
– Дуй сюда!
Сталкер перебежал через дорогу. Бабища распахнула калитку и проворно отпрыгнула назад, освобождая путь. Садовников с опаской покосился: обглоданный черенок лопаты, лежащий на грядках – об деревяшку словно бобер зубы точил, – но все же зашел, потому что полицейские машины были совсем близко.
– Через двор, потом – в лесополосу, а дальше – уходи оврагом! – напутствовала бабища торопливым шепотом, открывая перед Садовниковым очередную калитку.
– Спасибо, – бросил тот.
Бабища неожиданно притянула сталкера к груди, сграбастала в объятия, обдав терпким запахом пота.
– Это тебе спасибо, мужик! – Она горячо поцеловала Садовникова в макушку. – Накрыл богомерзкую голубятню! Нам никто не хотел помогать, только ты… район тебя не забудет! Меня Дарьей зовут! – почти выкрикнула она напоследок, подталкивая сталкера к темной стене лесополосы.

* * * 

Путь к гостинице «Приют» был не близок. Но бешеной собаке семь верст – не крюк. На руку играло то, что Искитим не отличался буйством ночной жизни. Людей в поздний час на улицах было всего ничего. Подвыпившие босяки мутили свои темы, одинокий грязный оборванец, если и попался им на глаза, то интереса не вызвал. Полицейские патрули тоже рвения не проявляли, дабы не нажить лишних проблем.
Сталкер двигался к цели, держась неосвещенных аллей и проулков.
По дороге он ограбил пару гопников. Сделал это, не питая к ним личной неприязни, просто сильно хотелось курить. Поскольку шпана не захотела по собственной воле делиться сигаретами, пришлось взять их на мушку, положить лицом в грязь и обчистить карманы.
Это помогло поддержать нужный уровень адреналина в крови и не позволило сойти на нет азарту от смертельной игры.
Парковка перед «Приютом» была пуста, а фонари – притушены. Садовников понял, что Штырь опять оставил его с носом и дал деру. В таком случае все рисковые деяния этой долгой ночи – псу под хвост.
Он толкнул двери, навел пистолет на администратора:
– Я ищу Штыря.
Администратора – седого, похожего на ворона старика – вид оружия не испугал. Чего только ему не довелось повидать, начиная с конца восьмидесятых!
– Они в ресторане, – сказал «ворон» с угодливой улыбкой. – Ожидают-с. Пожалуйте по лестнице на второй этаж и направо.
Садовников схватил стоящий на стойке графин, наполнил пылящийся тут же стакан водой и залпом выпил.
В ресторане царил сумрак, свет горел лишь в дальнем конце зала. Там, сдвинув столики, резалась в карты братва. Возможно, следовало сразу открыть огонь – в духе разборок девяностых. Но Садовников был все же доведенным до отчаяния интеллигентом, но никак не бандитом, и тем более – не отморозком. Поэтому для начала он решил поговорить. Но пистолет на всякий пожарный держал нацеленным на сидящих.
Тут были и Штырь, и Гаечка. Девушка-сталкер перекрасилась в блондинку, узнать ее с первого взгляда оказалось непросто. Были и Бельмондо с Нюхом, Прыщавый и Тушкан, Череп и Заноза.
– Костыль! – Штырь бросил карты на стол. – Падай к нам! Проверим твой фарт! Ну-ка, назови масть!
Садовников присел за пустой столик, положил пистолет перед собой. Затем крутанул его на полировке, словно собрался поиграть в «бутылочку».
– Гаечка, – произнес он, растягивая гласные. – Гаечка-Гаечка…
– Чего? – Сталкерша фыркнула.
– Я столько хотел тебе сказать… – Он накрыл пистолет ладонью, остановив его вращение. – Только что-то устал. Сильно устал. Мне нужно только одно…
– Мм? – Гаечка вскинула нарисованные брови, а Штырь оскалился, предвкушая потеху.
– …одно-единственное слово, – продолжил Садовников, поднимая пистолет. – И я избавлю тебя от этих злых и опасных людей. Спасу тебя. Заберу в безопасное место. Помогу встать на ноги. Потому что ты погибаешь. Ты стала рабой Зоны. Твои дни сочтены. Но ты почему-то закрываешь на это глаза, я же схожу с ума. Потому что полюбил тебя с первых секунд. С самых первых секунд, когда встретил тебя в «Радианте», такую нескладную, неопределившуюся в жизни…
Штырь хохотнул и захлопал в ладоши. Садовников отстраненно отметил, что перед паханом торчит вбитая в стол его знаменитая заточка. Вроде бы минуту назад ее не было…
Гаечка вскочила.
– Костыль! – выпалила она. – Ты что о себе возомнил, гад?! У тебя белая горячка, да? Ты псих! Что ты несешь?! Ты меня совсем не знаешь!
Бандиты надрывали животы. Кое-кто смеялся до слез, кто-то сдержанно похрюкивал, не имея привычки веселиться напоказ.
– Аж сопля из носа вылетела! – сообщил Бельмондо, подергиваясь от хохота.
– Я просила тебя держаться подальше! – разорялась Гаечка. – Я даже стреляла в тебя! Но ты ничего не понимаешь! Так что теперь – пеняй на себя!
Она вдруг осеклась. Отступила, уперлась спиной в стену. В тот же миг Садовников ощутил позади себя движение и пригнулся. Поэтому удар бейсбольной битой пришелся вскользь по голове. Садовников машинально вдавил пусковой крючок, пистолет тявкнул, Гаечка закричала. Обернувшись, сталкер обнаружил за спиной двух головорезов Штыря – Кабана и Рыжего. Выстрелить еще раз не удалось, здоровяки его с легкостью скрутили, выдернули из судорожно сжатых пальцев оружие. Прижали лицом к столу.
– Вот и трындец, – подвел итог Штырь. – Ты, сука, моего сталкера завалил. Отелло хренов.
– Гаечка… – просипел Садовников, ерзая физиономией по столешнице. Из этого положения он видел только брызги крови на скатерти перед тем местом, где сидела его бывшая стажерка.
Загремел откинутый стул. Штырь выбрался из-за стола, пошел к сталкеру, перебрасывая заточку из ладони в ладонь.
– Ты че, чудак? Решил, что ты – Бэтмен? Собрался искоренить в Искитиме преступность?
Штырь врезал кулаком по столу в сантиметре от носа Садовникова.
– Сапоги бы мне лизал, тварь, ведь я оставил тебя живым тогда – в Зоне, да еще и протез твой не вышвырнул. Нет, ты, оказывается, затаил обиду! – Штырь еще раз ударил по столу. – На тебя можно было бы забить, ведь ты – юродивый, хромой, калека. Но ты оказался буйным, стал доставлять проблемы. Да, в общем, проблемы-то мелкие: одному дилеру разбил купол да наехал на опущенного. Но ты, мразь, посмел навести ствол на меня, Штыря! – Бандит схватил сталкера за волосы. – Ты решил, будто я – доходяга какой-нибудь? Решил накапать мне на голову? Опустить меня? Я тебя резать по кусочку буду! Медленно и долго! Пока не станешь красным, как свекла!
Садовников пропустил монолог Штыря мимо ушей. Он слышал прерывистое дыхание Гаечки. Она была жива. Пока что – жива…
У входа грохнуло. Посыпались на пол осколки стекла. Штырь перехватил заточку и выпучил глаза.
– На пол! Мордой вниз! – проревел смутно знакомый голос.
– Пацаны, вы че? – Штырь и не думал выполнять требование. – Не гоните так!
Грянула автоматная очередь. Пули просвистели над головами. Брызнуло крошево, выбитое из стен, взвились струи пыли и пороховой гари.
Садовников почувствовал, что хватка бандитов ослабела. Через миг все тяжелыми кулями повалились под столы. Сталкер тоже поспешил сползти на пол, но чья-то твердая лапа схватила его за шкиру и подняла на ноги, словно он ничего не весил. Садовников с удивлением обнаружил рядом с собой Большого: тот одной рукой держал сталкера, а другой – автомат с дымящимся дулом. В дверях замер в напряженной позе Хыча: тот тоже был вооружен «калашниковым» с подствольным гранатометом.
– Ты нужен начальству, – сообщил Большой сталкеру.
Садовников ничего не ответил. Он с трудом воспринимал действительность и едва мог вспомнить, о каком начальстве идет речь.
– Пацаны, ну че за дела?.. – просипел Штырь, подняв осыпанную бетонной крошкой голову.
– Привет от Резо, – сказал Большой. – Просил не держать зла, долго объяснять. Потом сочтемся.
Сталкера повели наружу. Он шел, едва переставляя ноги, и непрерывно бормотал:
– Гаечке… Гаечке помогите… помогите Гаечке…
– Всем поможем, чувак. И тебе, и Гаечке, и Вжику, – отвечал, подталкивая сталкера в спину, Большой: люди Шимченко торопились.
За стойкой в холле все так же угодливо улыбался похожий на ворона администратор. Встретившись с Садовниковым взглядом, он подмигнул, и сталкер понял: именно этот человек спас его, сообщив своей реальной «крыше» о кровопролитии, которое должно было произойти – и частично произошло – в ресторане «Приюта».

Глава шестая

22 августа 2015 г. 
Окрестности Старого Искитима 

Садовников не знал, куда его везут. За окном угадывались скудно освещенные улицы окраины. Потом замелькали деревья и густые кустарники. Значит, авто, за рулем которого сидел Большой, уносилось от Искитима все дальше и дальше. Садовников почти ничего не соображал, время от времени он проваливался в дрему. Направление фиксировал, скорее, по сталкерской привычке, а не потому, что его беспокоило, куда он едет.
Потом резко запахло битумом, и машина остановилась. Глядя, как в свете фар разъезжаются створки ворот, Садовников решил, что это – загородный особняк Шимченко. Понадобилось напрячь мозги, чтобы понять: к особняку они подъехать не смогли бы при всем желании, ведь там теперь Зона. Следовательно…
Машина тронулась. Свет фар скользнул по металлическим фермам, по горам гравия и серебристым кауперам.
«Асфальтобетонный завод», – догадался Садовников и снова клюнул носом.
Хыча помог ему выбраться и, поддерживая за плечо, повел к административному корпусу. Позади них Большой разряжал автоматы и укладывал оружие в стоящую на багажнике спортивную сумку.
Охранник на проходной с неприязнью посмотрел на прибывших, но без разговоров разблокировал турникет. Хыча протащил Садовникова по пустому и гулкому коридору. Они остановились пред дверью с табличкой «VIP». Браток постучал, отклик последовал незамедлительно.
– О, какие люди! – Филя открыл двери и втащил Садовникова внутрь. – Свободен! – небрежно бросил он Хыче.
Садовников предполагал увидеть в VIP-зале вальяжного сенатора, но, кроме Фили, там не оказалось никого. Пустовали богатые кожаные кресла и диван, работал без звука телевизор. Свет прожекторов заливал промышленный пейзаж за окном.
– Вот это да! – Филя повел длинным носом, осматривая порезы на груди и плечах Садовникова. – Вот это я понимаю – работа настоящего мясника! – Он потянул двумя пальцами пропитанную кровью ткань рубашки. – Брутальный бандитский стиль! Штырь отметился?
– Нет, какая-то гнида, – ответил Садовников, валясь в кресло.
– Болит? – осведомился Филя.
– Уже нет.
– Так-так. – Филя походил по ковру туда-сюда. – Так-так… – Он остановился, навел на сталкера палец, – Как сам? «Чуйка» в норме? Не отбита? Не пропита?
– Я отбит, – ответил Садовников, он пристроил голову на спинку кресла и закрыл глаза. – Все равно не жилец больше.
Филя оскалился.
– Из-за Штыря, что ли? Да забей на него! Тоже мне, дона Корлеоне нашел! Рыпнется – замочим в сортире. Не забывай, что ты – наш человек. А своих мы в беде не бросаем.
Садовников вяло открыл глаза. Все было как в тумане, голос помощника сенатора доносился будто из тоннеля. Усталость и похмелье погасили разум. Слова Фили воспринимались отстраненно и не вызывали никаких чувств.
– Я убил ее? – спросил Садовников.
– Телку с татуировками? – уточнил Филя, он перешел к бару и принялся звенеть посудой. – Расслабься! Жива она и практически невредима. Ранение мягких тканей левого плеча, как мне доложили. Даже операция не понадобилась, помазали йодом, и все. Хотя я бы потыкал в эту кралечку скальпелем. А ты?
– Что вам от меня надо? – спросил Садовников, с тревогой ловя себя на том, что начинает испытывать к Филе нечто похожее на признательность и расположение. Может, действительно не так уж и плохо оказаться в команде сенатора… И Штыря поставят на место, и Гаечке помогут, и самому подбросят высокооплачиваемой работы.
– Для начала выпей. Коктейль «Антанта» и рюмочка водочки. – Филя поставил то и другое на подлокотники занятого сталкером кресла. – А потом перейдем к делу.
Садовников без энтузиазма поглядел на плещущееся в стакане желто-черное пойло.
– Одним махом – оп! – и профит, – подначил его Филя. – Там чистейший кофеин, яичко, ром и всякие пряные ништяки.
Когда с выпивкой было покончено, Филя присел на диван, вынул из-под полы финский нож и принялся чистить острием под ногтями.
– Хочешь, и тебе сделаю так же? – предложил он как бы невзначай.
Садовников решил, что тут шутит.
– Наш-то пряничный домик – оказался в Зоне, – продолжил Филя. – Надо было же случиться такому облому… Теперь папик желает, чтобы ты сходил туда, разведал что и как. Возможно ли к особняку подобраться, какие аномалии рядом и… – Филя поднял нож лезвием вверх: – И остался ли кто-нибудь в живых.
Сталкер рассмеялся, роняя темную после коктейля «Антанта» слюну на колени.
– В живых? Ха-ха! В живых! – Он ударил ладонью по подлокотнику, сбросив пустой стакан.
– Дурак, – констатировал Филя, глядя исподлобья. – У папика сын там остался. И жена. Я не говорю уже о сотрудниках.
Садовников прикусил язык.
– А ты думал, одному тебе хреново? – пожурил его Филя. – Голова садовая… из-за какой-то малолетки нюни распустил, как мальчишка. Это ведь она оставила след на твоей морде?
Сталкер прикоснулся к твердой корочке, затянувшей рану на скуле.
– Откуда вы…
– Знаем-знаем, – гаденько рассмеялся Филя. – Теперь вы, как говорится, квиты. Она тебе шкуру подпортила, а ты – ей.
– Я не хотел, – сказал Садовников, отвернувшись. – Это случайно вышло. – Он посмотрел Филе в глаза твердым и почти ясным взглядом. – Мне нужна моя палка и мой ствол. Без них – никуда.
Филя развел руками:
– Так ты берешься?
– Я – сталкер, ходить в Зону – моя работа, – пояснил Садовников, стараясь, чтоб это не звучало слишком пафосно. – Ради спокойствия папика или за хабаром – без разницы.
– Очень хорошо, – улыбнулся Филя. – Мы в тебе не ошиблись.
– Есть «но»… – Садовников поерзал, пристраивая удобнее ноющую спину. – Гаечка.
Филя потер рукавом пиджака лезвие финки. С немым вопросом уставился на сталкера.
– У Гаечки зависимость от «экзо». Можно устроить дурилку на лечение? А потом помочь переехать. – Говоря это, он чувствовал опустошение внутри себя: то, что мешало ему жить в последние месяцы, уходило, испарялось в небытие. – Куда-нибудь подальше отсюда… Вернуться в Москву.
Филя поскреб лезвие ногтем, словно счищая насохшую кровь.
– Гаечка – птица вольная, – сказал он безразлично. – Захочет лечиться – не вопрос. Захочет уехать – папик в Москве все порешает. Но… – Помощник сенатора вздохнул. – Неволить ее не станем. Мы ж не звери. – Финка отправилась в ножны. – Решит уйти – отпустим. Хотя…
Взгляд Фили потускнел. Человек Шимченко прищурился, провел указательным пальцем по диагонали, разрезая воздух. На уголках губ выступила слюна.
– Что «хотя»? – насторожился чуткий Садовников.
– Ничего. – Филя облизнулся. – Тебя отвезут домой. Выспись. Но не забудь. – Он постучал себя по лбу. – Я жду доклад вчера.

* * * 

22 августа 2015 г. 
Искитим 

Садовников купил у Татарина бутылку пива.
Сел прямо на бетонную плиту, на которой был установлен ларек. Посмотрел, щурясь, на освещенное рассветом небо. В вышине ветер рвал в клочья остатки ночной хмари.
Район просыпался. Стучали оконные рамы, тявкали псы, во дворах урчали двигатели автомобилей, ручеек сонных людей тек в сторону остановки маршрутного такси.
Садовников в один глоток выдул половину бутылки, вытер воспаленные губы ладонью и собрался вторым глотком покончить с пивом, но тут его отвлекли.
– Трубы горят? Да, морячок? – поинтересовался кто-то, стоящий за ларьком.
Сталкер заглянул за угол и увидел короткостриженого человека в спортивном костюме. На груди у спортсмена вилась толстая золотая цепь. Бандит? А кто же еще… Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал – это, как пить дать, был подосланный Штырем злодей. Расслабился сталкер, поверил, будто сенатор его защитит. Где тот сенатор? В Москве! И в седой ус не дует…
– Да ты пей, пей, – снисходительно позволил «спортсмен», – а то трясешься, как осиновый лист. На тебя даже смотреть больно.
Бандит поднял руку, в ней, к удивлению Садовникова, оказалась бутылка такого же пива. И только сейчас сталкер удосужился сфокусировать взгляд на лице внезапного собеседника.
– Что вы от меня хотите, товарищ майор? – спросил он, поняв, с кем предстоит иметь дело.
«Спортсмен» выудил пачку «Парламента», угостил сигаретой сталкера, закурил сам.
– Рассказывай, Костыль. Где был, с кем говорил, что видел…
Врожденное недоверие к спецслужбам не позволяло Садовникову раскрывать карты по первому требованию. К тому же жизнь «на районе» с детства привила предубеждение насчет стукачества. А уж когда заставляют стучать на самого себя…
– Тебе повезло, что администратор удосужился вызвать подмогу, когда на парковке перед «Приютом» появился ты – весь в кровище и рванине, как зомби, – сказал Шевцов, вытирая губы. – Задал ты жару, базара нет. Но пока мы можем с этим работать. Да, блин, можем!
Садовников молча курил. Снова его призывают оказаться между молотом в лице сенатора и наковальней в лице спецслужб. И те и другие – не лыком шиты. Попробуй тут – выкрутись без потерь.
– Шимченко в Москве, – продолжил Шевцов сиплым шепотом. – Напрасно думаешь, что новые друзья будут тебя всегда защищать. Напрасно вообще думаешь, что они – друзья. Большой и Хыча – люди Резо, которых тот отправил в услужение сенатору. За каждым – длинный и кровавый след. Рэкет и вымогательство для них – это все равно, что тебе чашку чаю с утра выпить. В порядке вещей и на уровне рефлексов.
Из ларька вышел Татарин с метлой. Сурово уставился на беседующую парочку.
– Мальчики, а переместитесь-ка метров на пятьдесят! – попросил торговец вежливо, хотя по глазам его было видно, что он не прочь погнать их метлой через весь Искитим. – Вы своими ясными лицами покупателей распугиваете. Люди обходят ларек десятой дорогой.
– Все понял, командир! Уже уходим! – просипел Шевцов, а когда дверь за широкой спиной Татарина закрылась, он спросил с профессиональным интересом: – Мигрант?
– Христос с вами, товарищ майор! Местный он! – ответил Садовников, почувствовав беспокойство за торговца, у которого всегда можно взять в долг.
– Раз местный, тогда в натуре стоит переползти. – Шевцов завозился, пристраивая в лопухи пустую бутылку.
– Никуда я с вами не поползу, – сказал Садовников. – Задание мне было дано простое и по-человечески понятное. Особняк Шимченко теперь в Зоне. Пацан его там остался, жена. Вот и просит разведать, что и как…
– Шимченко никогда ничего не просит, – поправил Шевцов. – Люди, которые держат пистолет у твоего виска, не просят. Но подписался ты на годное дело. Все правильно говоришь, Костыль. Надо облегчить боль в отцовском сердце. Разведай, Костыль. Мне тоже любопытно, во что превратился особняк сенатора.
– Чтоб вам всем пусто было, – едко улыбнулся Садовников. – Кукловоды хреновы!

* * * 

Дверь дома оказалась открыта. Садовников отдернул пальцы от ручки, словно та была раскалена. Как говорится, не нужны семь пядей во лбу, чтобы понять – кто и зачем его поджидает. Филя может, конечно, распинаться, что Штыря приструнят. Но частный сектор Искитима – это темный лес, а Штырь и ему подобные – это волки, которые здесь в своем праве. И когда перестают звучать чьи-то радужные обещания, заканчиваются бравада и кураж, выясняется, что ты – один на один с существами, смысл жизни которых – убивать тебе подобных.
Сталкер бросил взгляд через заросший пореем двор на ворота. Уносить ноги, пока не поздно? Эх, потерял, лошара, в «Приюте» совсем новенький пистолет и верную палку. Без них – словно голый и босой.
Взгляд упал на торчащий из колоды топор.
В доме пахло чем-то съестным. Садовников задергал носом. В душе вскипела злоба сродни той, что одолевала его минувшей ночью. Пока хозяина нет, «мичуринские» жарят колбасу, яичницу, варят кофе – пользуются его запасами, словно собственными.
Он пихнул ногой дверь кухни, замахнулся топором, собираясь проломить первую попавшуюся бритую башку.
Оксанка завизжала и выронила эмалированную миску с салатом. Садовников матюгнулся, бросил топор на пол и шумно выдохнул. Его жена стояла среди высыпавшейся нарубленной капусты, лука и огурцов. Она дрожала всем телом и закрывала голову руками. За ее спиной закипел кофе и полился через края турки, заливая плиту.
– Привет, – сказал Садовников. – Жарко сегодня.
Жена словно сорвалась с цепи.
– Дурак-дурак-дурак! – запричитала она, бросаясь на сталкера. Принялось неумело и слабо осыпать его ударами по груди, по плечам, по лицу. Садовников зашипел, отступая. Растревоженные раны начали болеть и кровоточить.
Оксанка опомнилась, когда увидела, что ее кулачки испачканы красным. Тогда она, глухо и мучительно зарыдав, оперлась спиной на стену, облицованную дешевым кафелем, сползла на пол и спрятала лицо в ладонях.
Садовников выключил плиту, бросил турку с остатками кофе в раковину и открыл окно, потому что невыносимо смердело гарью. А после спросил:
– И чего тебя принесло? Ты ведь меня бросила.
– Г-гена… – с трудом выдавила жена, а потом снова зашлась рыданиями.
Садовников задумался. Давненько никто не называл его по имени. Костыль да Костыль обычно…
Он думал, придется долго искать чистый стакан, но выяснилось, что Оксанка помыла посуду. Садовников набрал из-под крана воды и подал стакан супруге.
Оксанка выпила, расплескивая и давясь, до дна.
– Что с тобой происходит, Гена? – спросила она сдавленным от стоящих в горле слез голосом. – Пустых бутылок – целая батарея. Невозможно пройти и не споткнуться. Пол – в окурках и шкурках от колбасы. Хорошо, хоть в туалет ходишь куда надо, а не где придется! А то совсем уже как животное! А у меня за тебя сердце болит!
Садовников закурил, присев на край стола. Кажется, Вселенная твердо решила его добить. Истерика жены была словно контрольный выстрел. Точнее, не выстрел, а обезглавливание деревянной пилой. Он невольно покосился на лежащий в углу топор, как на палочку-выручалочку.
– Да ну на фиг… – отмахнулся сталкер от горячечных мыслей.
– Я, когда увидела, что у тебя полкомнаты в фотографиях этой девицы страшной, так вся и обмерла, – продолжила жаловаться Оксанка. – Думаю, вот нашел мой дурак с кем спутаться. Приживалку привел молодую. А потом – глядь, ее вещей-то в доме нет и срач, как в свинарнике, стало быть, сам живешь, никому не нужный, бедненький…
Садовников мотнул головой. Он мало что понял, ведь бессонная, сумасшедшая ночь не способствовала быстроте мысли.
Фотки Гаечки и в самом деле имелись. Садовников украл их со страницы бывшей стажерки в «Одноклассниках» и распечатал на цветном принтере. Гаечка его вдохновляла. Фотографии москвички помогали писать книгу о сталкерах, с ними можно было поговорить и даже чокнуться, если никого другого не было рядом.
– Она не страшная, – скупо возразил Садовников, обсасывая фильтр сигареты.
– Дурак, – стояла на своем Оксанка. – Кому ты нужен? Без работы. Здоровья никакого. Еще и пьющий. И в Зону ходит. Морда в морщинах, как у шимпанзе, не скажешь, что мужику и сорока нет. А все вам молодых подавай. Я же лучшие годы на тебя потратила. Ничего хорошего не видела. Дом этот на отшибе… огород… все своими руками, все сама, сама.
Садовников с угрюмым видом швырнул окурок в окно.
«И чего им всем нужно от Шимченко? – подумал он, вперившись стеклянным взглядом в жену, но видя перед собой леди в шафрановом платье из „Радианта“. – Ладно, раньше можно было скомпрометировать сенатора „комариной плешью“ в особняке. А теперь-то что? Теперь поместье целиком и полностью в Зоне. Сплошные „комариные плеши“. Возможно, на Шимченко имеется что-то еще. Блин, что за скотство! Не люди, а акулья стая. Что Штырь, что они. Звенья одной цепи. Да, пищевой цепи…»
– Гена, – жалобно протянула Оксанка. – А о чем ты думаешь?
Садовников мысленно хлопнул себя по лбу.
– Думаю о том, что забыл полить астры в палисаднике.
Оксанка захлопала ресницами.
– Ничего страшного! – Она обрадовалась так, как радовался бы человек, который долго блуждал в лабиринте, а потом вдруг нашел выход. – Ночью все равно дождь лил! Огороды у всех зеленые, сама видела. Капусты вот купила, огурчиков. Ты ведь на одной «мивине» сколько месяцев. Бледный как смерть, без витаминов.
– Да уж. – Садовников потер виски, а потом встрепенулся: – Зачем, говоришь, пришла?
– Я ведь уже сказала. – Оксанка опустила голову. – Душа за тебя болит. Никому ты не нужен. Загнешься без меня. Страшный, колченогий, нищий. Ни на что не способный. Кто же еще позаботится о тебе, как не я? Все тутоньки моими слезами полито. Сколько рыдала: иди, иди на работу, Гена. Будь человеком! Вот соседи второй этаж, гляжу, за весну пристроили. Мужик у Ирки на двух работах пашет, а на выходных – дома, как пчелка…
Садовников хмыкнул. С одной стороны, с Гаечкой, похоже, он больше не увидится. Подшаманят девку и отправят в Москву, если Филя не соврет. Так что вожделенные мечты о сталкерше останутся лишь мечтами. А жена – вот она, и даже неплохо выглядит. Женщины-то у него очень давно не было. С тех пор как расстались с Оксанкой, так и не было.
С другой стороны, пойти навстречу Оксанке – значит забыть о Зоне. Жена поедом станет есть, если он сунет нос за Периметр. О чем Садовников не успел соскучиться – так это о ежедневных ссорах и уничижительных монологах. Сейчас же вообще горячая пора: над головой сгустились тучи. Очередной блатной заказ от Шимченко, интерес со стороны спецслужб в лице Шевцова, конфликт со Штырем… Не жизнь, а прогулка по минному полю. И втянуть в эту суету Оксанку? Нет-нет, спасибо – не нужно. Возможно, чуть позже, если он вернется из Зоны, разведав подходы к особняку сенатора. После того как он разберется с проблемами и поднимет немного денег.
– Гена! – Оксанка уперла руки в бока. – Будь же, наконец, мужчиной! Что ты как маленький! Я готова дать тебе последний шанс… – Она вдруг зарделась и сказала совершенно искренне: – Я соскучилась.
Садовников медленно покачал головой:
– Нет.
– Что – нет? – с вызовом спросила Оксанка.
– Ты правильно поступила, когда ушла от меня. – Он закурил следующую сигарету. – Я ничуть не изменился. В лучшую сторону – тем более. Мне сейчас, извини за грубость, не до тебя. Я не готов восстанавливать отношения.
– Геночка… – протянула, округлив глаза, Оксанка. – Ну послушай, что ты несешь. Ты ведь не отдаешь себе отчета. Ты же бредишь. Ты же болен. Тебе нужно лечиться. Иди сюда, я обниму, и сразу станет легче.
Садовников покосился на остывающую в сковороде яичницу, пожаренную с колбасой и помидорами.
– Спасибо за угощение. Но я тебе уже все сказал. Семейная жизнь – не для меня. По крайней мере – сейчас.
Оксанка потянулась к Садовникову:
– Мой бедный. Как же ты болен… Все время бормочешь что-то. Ну ничего. Мы поедем в Новосиб, мы найдем хорошего психиатра. Все будет как прежде, вот увидишь…
Садовников понял, что по-хорошему ничего не выходит.
– Не тяни ко мне лапы! – заорал, вскакивая со стола. – Убирайся! Я тебя не звал! – Он пинком отправил лежащий на полу топор в противоположный конец кухни. – Проваливай! К папочке, к мамочке или где ты была последние несколько месяцев! А я – сталкер! Вольный человек! Зона – моя жена!
По раскрасневшемуся, горячему лицу Оксанки потекли слезы.
– Ладно… ладно… – прошептала она, пятясь.
Через миг Садовников остался в одиночестве. Как обычно, пришлось применить насилие, чтоб отстоять точку зрения. А иначе – никак, иначе – хоть лбом об стену бейся, но Оксанка будет стоять на своем.
Хлопнула дверь, на пороге вновь появилась жена. Оксанка потрясла пачкой содранных со стен фотографий Гаечки.
– Вот тебе! – Она принялась рвать и комкать фото, разбрасывая клочья вокруг себя. – Вот тебе, Костыль! Съел, Костыль? Косты-ы-ыль! – с презрением повторила она, глядя зареванными глазами на Садовникова. – Я подаю на развод! Сегодня же! Кранты тебе, Костыль! Суши сухари – сядешь у меня! Надолго! У меня все твои ходки в Зону записаны на подкорке! – Оксанка постучала пальцем по виску. – Не отмажешься! Сядешь и будешь сидеть! Потому что сталкер должен быть за решеткой!
Наконец она ушла. Садовников съел яичницу. Разбросанный по полу салат и клочки фотографий убирать не стал. Потом как-нибудь.
Зал был непривычно пуст и безжизненен без фото Гаечки. Хорошо, что под горячую руку Оксанки не попался Хабардал. Его Садовников нарисовал сам цветными карандашами на альбомном листе, а картинку повесил над монитором.
– Хабардал… хабардал… – повторял сталкер, пожевывая фильтр догорающей сигареты и глядя в белесые глаза существа из Зоны.
Хабардал был безмятежен, как Будда, и это неземное умиротворение постепенно заразило Садовникова. Он внезапно понял, что Зона его ждет, причем – ждет с благосклонностью, даже с симпатией. А то, что происходит с ним сейчас, – лишь сиюминутная рябь на воде. Что бы ни случилось вне Периметра, в мире людей, Зона всегда будет готова принять его.
Вместо того чтобы отправиться на боковую, Садовников решил одолеть очередную главу романа. Не выпуская из зубов курева, он принялся стучать по клавиатуре.

Муляж невесты
Май, 1998 г. 

– Джек, это к тебе…
У Анны был такой голос, что Женя Туманов чуть не пролил на брюки пиво. Сигаретный дым завис в воздухе многоточием, сделав финал фразы осязаемым.
Нагрянула милиция?
С чего бы это? С Зоной бывший сталкер Туман завязал, срок его условного заключения закончился год назад. Он не стал устраиваться лаборантом в Институт, подобно многим другим легализировавшимся сталкерам, а скромно трудился на фирме двоюродного брата: устанавливал спутниковые антенны. В неприятности не встревал, врагов и конфликтов не имел.
Кто же тогда?
Налоговая? Коллекторы из банка?
Задумчиво почесывая раздобревший живот и резонно не ожидая ничего хорошего, Туманов вышел в коридор.
В дверях стояла Ирина, Туманов сразу узнал ее, хотя на фоне проема был виден лишь силуэт.
Анна преграждала Ирине путь, опасливо переминаясь с ноги на ногу. Туманов мягко положил на плечи жене руки и заставил ее отступить.
Ирина выглядела плохо. Бледная, с лиловыми кругами под глазами. Тонкие губы растрескались и напоминали плохо зарубцевавшуюся рану. Редкие, почти бесцветные волосы растрепались. Выпавшие пряди, словно шерсть линяющей собаки, лежали на ее сером пиджаке.
Туманов моргнул. Насколько он помнил, хоронили Иру в светло-бежевом пиджаке. А сейчас ее одежда выглядела словно фотография, обесцвеченная в фоторедакторе.
Ирина смотрела перед собой, ее глаза напоминали крупные жемчужины. По напряженной позе легко было понять, что она рвется переступить порог, но какая-то невидимая преграда не позволяла покойнице войти в квартиру.
Бывший сталкер выглянул на лестничную клетку: пусто.
– Заходи, – торопливо сказал он, освобождая проход.
Ирина словно этого и ждала.
Она уверенно протиснулась между Тумановым и его женой, потому что хорошо знала это жилище, она вошла в зал и села на кресло перед телевизором, потому что мебель у Туманова стояла на одном и том же месте не первый десяток лет. Ирина подняла пульт от телевизора, потому что Туманов всегда клал его на правый подлокотник, и она знала, где пульт должен быть. Нажала на кнопку, но телевизор не включился, потому что пульт был направлен обратной стороной. Но Ирину это не смутило: уставившись пустым взглядом в темный экран, она откинулась на спинку кресла и стала похожей на поломанный манекен.
– Зачем впустил? – хмуро спросила Анна.
Вообще, ее звали не Анна, а Анну, и была она из телеутов… а может – из японцев или из североамериканских индейцев. Сама Анна ничего определенного о своем происхождении сказать не могла. Родственников у нее не было. Выглядела она экзотично: раскосые глаза, высокие скулы, нос пуговкой и гладкие черные волосы. В свое время эта необычная красота подкупила Туманова. Впрочем, Туманов понимал, что в Искитиме, в краю, некогда принадлежавшем племени телеутов, чужаком был скорее он, чем его черноглазая супруга.
– Зачем?.. А если бы соседи увидели?
Как аргумент – не очень, но это было первое, что пришло в голову бывшему сталкеру.
Анна с опаской шагнула в зал, поглядела на безмолвную Ирину.
– И что теперь делать? Позвоним в Институт?
– Институт? Нет, не нужно. – Туманов покачал головой. – Они разберут ее по косточкам.
– И что с того? – Анна перевела взгляд с Ирины на Туманова. – Что делать, Джек?
– А черт его… – протянул тот.
Он никогда не был официально женат на Ирине, и она погибла по его вине. Туманов добывал хабар в Зоне, а Ирина сбывала артефакты перекупщику. Семейный бизнес, можно сказать. Это сталкер Туман приволок с окраины Рябчинки «битый» «этак». Когда Ирина отправилась продать нехитрую добычу, «этак» неожиданно стал фонить. За несколько минут она получила больше тысячи рад, после чего «этак» отключился. Кто-то из прохожих вызвал «скорую», и потерявшую сознание женщину увезли в областную больницу, где она вскоре скончалась.
Полиция арестовала сталкера Тумана сразу после похорон, он даже не успел снять пиджак.
И теперь, глядя на то, чем стала Ирина, на кладбищенскую грязь, присохшую к ее туфлям, на костюм, в котором она всегда походила на юную учительницу, Туманов понимал, что просто физически не может сдать ее институтским прозекторам. Зона послала Ирину с какой-то целью, и с этим нужно было считаться.
– Джек, я не собираюсь находиться под одной крышей с зомби! – В раскосых глазах Анны читались и мольба, и укор, и страх. – Избавься от нее немедленно! Как хочешь, так и сделай это!
– Ладно, – растерянно буркнул Туманов.
– Ладно? – переспросила жена, она стала такой же бледной, как и покойница. – Ладно?
– Я что-нибудь придумаю, – неуверенно пообещал Туманов.
Анна кивнула, поймала кончиками холодных пальцев прокатившуюся по щеке слезу.
– Правильно, думай. А я пока к Дарье. – Она покосилась на тыкающую в выключенный экран Ирину. – Не скучайте тут без меня.
Анна быстро собралась и ушла. Туманов смотрел из окна, как жена пересекает двор раздраженной походкой. Когда она скрылась за гаражами, бывший сталкер повернулся к Ирине. Та сидела в прежней позе, неподвижная и беломраморная, словно умерла во второй раз. Туманов помахал перед невидящими глазами ладонью. Ирина приоткрыла губы. Раздался шорох, словно ее рот был заполнен сухой землей. Туманов отпрянул, нервно заходил туда-сюда. Затем так же быстро, как и жена до него, переоделся и вышел из квартиры.
В «Радиаторе» Туманова узнали, хотя он не был в этих хлебосольных стенах несколько лет. Сталкеры помоложе глядели дерзко, неприязненно. Сталкеры постарше тут же собрались вокруг его столика. Поинтересовались, как сам да какими судьбами занесло на огонек.
Не мудрствуя лукаво, Туманов изложил суть проблемы.
– М-да, – протянул сталкер Фашист, озадаченно потирая щеточку усов. – Засадил хоть разок?
Остальные неуверенно хохотнули. Скользкая была тема, несмешная. Тема из той категории, когда хочется вздохнуть с облегчением, потому что это происходит не с тобой. А если с тобой – то готовься хлебать дерьмо большой ложкой.
Но Фашист – это Фашист. С него, дурака, и взятки гладки.
– Что делать, мужики? – Туманов вертел в пальцах коньячную рюмку. – Анька из дома уйдет, да и мне сожительство с мертвецом не нужно.
Здоровенный косматый сталкер Кабул панибратски похлопал Туманова по спине медвежьей лапищей:
– Не лезь в бутылку, братуха. Есть идея.
Кабула Туманов не любил. Самоуверенный, приблатненный, неизменно удачливый сукин сын. Кабул не раз подбивал к Анне клинья, хотя сто пудов знал, чья она жена. Но теперь Туманов и от черта лысого принял бы помощь.
– Ее нужно увести в Зону, – сказал Кабул. – Оставим среди развалин, ни за что не выберется.
Туманов фыркнул:
– Она уже раз пришла из Зоны. Сделает это и снова.
– Может быть, – сказал сталкер Пес, делая загадочное лицо. – Но Зона дала, Зона и примет обратно. Послушай Кабула, Туман. Отведи покойницу в Зону, а там видно будет.
– Давай, Туман, подъеду к тебе на тачке, – предложил Кабул. – Заберем барышню и к ночи будем в Зоне.
Туманов представил лицо Анны. Вот такое на нем выражение, когда он говорит, что идет в Зону. А вот такое, когда сообщает, что Ирина остается у них дома на ночь плюс еще неопределенное время.
М-да, лучше уж первый вариант.
– По рукам, – сказал он Кабулу.
…Пока его не было дома, Ирина перешла из зала на кухню. Там она открыла все конфорки на плите и встала рядом, притулившись головой к дверце навесного шкафчика. Повезло, что перед тем, как уйти, Анна перекрыла газ.
– Ты… это… прости. Идти нужно, – сказал Туманов, но Ирина никак не отреагировала на его слова. Впрочем, бывший сталкер на это и не рассчитывал. Туманов достал вещи, которые он купил по пути домой в магазине для животных. – Прости… – еще раз выдавил он и затем, вздрагивая и покрываясь гусиной кожей каждый раз, когда приходилось прикасаться к мертвой плоти, надел на Ирину ошейник с поводком.
Молясь, чтобы никто их не увидел, Туманов повел Ирину вниз. У подъезда стоял микроавтобус Кабула. Косматый сталкер курил, выставив в открытое окно локоть. Как только Туманов и Ирина поднялись в салон, Кабул тотчас ударил по газам.
…Туманов давно не бывал в Зоне, и сейчас, перейдя окутанную мглой границу, он почувствовал каким-то необъяснимым образом, что этот смертельно опасный, измененный нечеловеческой волей мирок узнал его и принял. Кабул бросил первую гайку. Кусочек металла засеребрился в луче фонаря. Туманов толкнул Ирину вперед. Поводок он намотал на ладонь, а руку держал у затылка покойницы. Несколько бесцветный прядей выпавших волос прилипли к рукаву брезентовой куртки.
Вторая гайка зашуршала по пожухлой траве газона, Кабул вел их дворами через Морозово. Сталкеру Туману бывать здесь еще не доводилось. Но Кабул заверил, что он больше года работает в этом селе и даже доходит до западной границы.
Пятиэтажки пялились на них черными зрачками оконных стекол. Вкрадчиво шуршал ветер в проводах, обросших «ржавым мочалом».
– Лезть вглубь резона нет, – сказал Кабул кидая очередную гайку в сторону искореженного БТРа, встрявшего носом в пункт приема стеклотары. Из пролома в стене лилось едва заметное холодное свечение «ведьминого студня», притаившегося внутри строения.
– Местами здесь просто, местами – сложно. – Кабул прошел между еще не успевшим разложиться сталкером, которому не повезло, и грудой гнилого тряпья, некогда бывшей десантником Советской армии.
– Знаю одно местечко, она никогда оттуда не выберется. – Кабул подобрал с земли покрытую заскорузлой грязью бусину «черных брызг». Протер находку рукавом и бросил в сумку.
Туманов повел фонарем, освещая стройку, которой никогда уже не суждено быть завершенной. Обросшая «мочалом» арматура выглядела неприятно, словно прикрытые высохшей плотью кости. Что-то бросало красноватый отсвет на балки, наводя на мысль о невыключенных автомобильных стоп-сигналах.
– Нам туда. – Кабул указал щетинистым подбородком на недострой.
Туманов пожал плечами и поудобнее перехватил поводок.
– Не-не. – Кабул положил влажную ладонь Туманову на запястье. – Зомби поведу я, там дорожку знать надо и сноровка особая нужна. А ты – за нами след в след.
– Ладно. – Туманов еще раз пожал плечами и переложил поводок в мокрую Кабулову лапу.
Кабул сперва швырнул гайку, проследил за ней взглядом, насупив кустистые брови, затем пихнул Ирину между лопаток.
– Полегче там, – не удержался Туманов.
– Как скажешь, браток, – согласился Кабул.
Он и в самом деле повел покойницу аккуратнее, поглядывая то на гайку, то на известные лишь ему приметы. Туманов сосредоточенно шел за Кабулом, как и договаривались. Ему не давало покоя красноватое свечение, которое по мере приближения к недострою становилось все более интенсивным. Словно за кучами гравия багровели угли разведенного кем-то костра.
Покосившаяся бетономешалка на щебенистом склоне выглядела подозрительно, но гайка пропорхнула мимо механизма, не выявив аномалий. Кабул двинул вперед, Туманов поспешил за ним.
Под ногами захрустело. Туманов посветил вниз и увидел множество присыпанных мусором костей. Едва он собрался поделиться своей тревогой, как Кабул с силой толкнул Ирину к бетономешалке.
Какая-то сила подхватила покойницу и подняла в воздух. Тошнотворный треск смешался со звуком рвущейся ткани. Капли черной крови густо забарабанили по земле. Унизительный поводок заметался, словно живой, а потом, внезапно освободившись, отлетел за гравиевую кучу.
– Какого?.. Что за?..
Туманов опешил, Кабул схватил его за грудки, чтобы тот сдуру не рванул к активной «мясорубке».
– Сейчас-сейчас, братуха… – с придыханием проговорил Кабул. – Сейчас все закончится, потерпи.
То, что осталось от Ирины, упало влажным кулем. Бесцветные волосы все еще кружились в токе воздуха, не торопясь на грязную землю.
– Давай бегом! – Кабул потянул Туманова за собой. – У нас – пара минут!
Он перемахнул через изувеченное тело покойницы, взбежал по гравиевому склону. Туманов по инерции последовал за Кабулом.
Возле фундамента недостроя как будто вывалили содержимое пиратского сундука с сокровищами. Глаза рябило от множества артефактов, это был самый жирный хабар из всего, что доводилось видеть Туманову за свою жизнь.
Кабул, не теряя времени даром, стал набивать сумку. Не глядя, горстями он засовывал вперемежку и «абсолютно черные брызги», и «рачьи глаза», которые продолжали светиться в сумке красными огнями, и двойные «этаки», и гроздья «сучьих погремушек». «Прото-иголки», способные к самовоспроизведению вне Зоны, недовольно искрили. Сверху отправилась ужасающая «смерть-лампа», продав которую, можно было бы безбедно жить до второго пришествия, если, конечно, удастся вырваться из-под колпака дельцов черного рынка.
– Чего пялишься? – Кабул лишь на миг оторвался от сбора артефактов. – Что сможешь унести – все твое!
Туманову хотелось сказать, что Кабул – сволочь. Ведь тот предложил эту авантюру, чтоб принести удачно подвернувшуюся живую покойницу в жертву беспощадной «мясорубке». Кабул обвел его вокруг пальца, как пацана, и теперь снимает пенки с залежи артефактов.
Но в следующую секунду он уже сидел на корточках рядом с Кабулом и запихивал в худой рюкзак все, что попадалось в загребущие руки.
– …странный он у тебя, – пожаловался по телефону Кабул Анне. – Малахольный. Но сработало.
– Хорошо, – отозвалась Анна, протянув последнюю «о».
– Что бы вы без меня делали! – самодовольно ухмыльнулся Кабул, похлопывая пузатую от хабара сумку. – Решаю ваши проблемы, как собственные! Если по дому помочь надо – проводку починить или полку повесить – я тоже примчусь и все сделаю.
– Можешь заехать послезавтра. Джек оклемается, и я отправлю его на работу.
– Ага-ага, – довольно проговорил Кабул. – С прошлой недели не виделись, заскучал. И все-таки непонятно, – продолжил он, посерьезнев, – чего это «мясорубка» сработала, ведь зомби, который выходит из Зоны, – он как бы неживой… Ай, ладно! – Кабул снова похлопал по сумке. – Да какая теперь разница! Пока-пока!
– М-ррр, мяу, – отозвалась Анна и сбросила вызов. – Не только Зона умеет поднимать мертвецов из могил, – сказала она и бросила телефон на сундук со своими шаманскими причиндалами.
Потом она осмотрела квартиру, словно в первый раз. Так, всю мебель прошлого века – на помойку, поставить на окна стеклопакеты, сделать пол с подогревом и обязательно купить двухметровый телевизор, чтоб как у Дарьи дома! А потом – куда-нибудь к морю! Подальше от слякоти и гнуса.
Обычно нерасторопный рохля Джек этой ночью принес щедрый хабар…

* * * 

22 августа 2015 г. (18:49) 
Искитим 

Смеркалось. Сигареты закончились, и пришлось потрошить бычки из переполненной пепельницы, чтобы набрать табака для самокрутки. Садовников все еще сидел перед компьютером. Писать книгу – это вам не хабар из Зоны на горбу переть. Ничего так работенка, не пыльная. Если бы еще платили хотя бы по цене «пустышек», то вообще можно было уйти на покой и зарабатывать на хлеб, перерабатывая быль и небылицы Искитима в годное приключалово со смыслом и моралью. Стать этаким современным Хемингуэем, который на своей шкуре прочувствовал, о чем пишет.
На улице просигналила машина, возвращая сталкера в привычный мир городских окраин, криминальных разборок и интриг сильных мира сего.
Садовников подошел к окну, осторожно приоткрыл штору. Перед домом стоял знакомый джип. Большого было видно издалека. Ворота оказались ему по грудь. Сталкер надел шлепанцы и заторопился наружу.
Большой, завидев на пороге хозяина дома, поднял над головой трость.
– Возвращаю твою ногу! – пробасил он.
– Ай, спасибо! – обрадовался Садовников. Он открыл калитку, принял трость, окинул ее придирчивым взглядом: вроде не сломали.
– А это тебе от нашей братвы. – Большой передал сталкеру сверток. – Здесь ПМ, патроны и кобура.
– У меня был «стечкин», – нахмурился Садовников. Большой отмахнулся.
– Тебе подсунули плохой «стечкин», – пояснил он. – Мы «пробили» – три жмура на нем висят. Лучше подбросим какому-нибудь лоху. А ты вот держи ПМ. На нем всего один труп, если че – много не дадут.
Садовников уныло рассмеялся.
– Бывай, Костыль! – Большой повернулся к машине.
– Стой! – Садовников едва не потерял шлепанцы, рванув вдогонку. – Антоха, а сигарет не оставишь? – спросил, заглядывая братку в глаза.
– Вот же блин! – Большой отдал сталкеру пачку «Мальборо». – Не видел еще таких любителей халявы, как ты. Поберег бы здоровье, Костыль!

Глава седьмая

24 августа 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, 
окрестности ботанического сада РАО 

В Зоне никогда не бывает скучно. Ощущение опасности не покидает ни на секунду. На знакомых торных тропах вдруг оказываются неприятные сюрпризы. «Комариные плеши» меняют свои границы, «порча» обживает новые участки, дорожный камень меняется, становится «зыбучим», из спекшейся земли лезет, как грибы после дождя, «чертова капуста». Это все потому, что Зона – подобна живому организму, она дышит, развивается, копит силы для очередного Расширения.

Садовников отложил блокнот и авторучку, с вызовом поглядел на пенно-зеленое море ботанического сада РАО, по другую сторону которого находился особняк Шимченко. Сталкер сидел на шине от грузовика, вытянув ноющую ногу вперед, подогнув здоровую. Солнце нагрело кепку и обтянутую футболкой спину, под кобурой с ПМ потела и чесалась задница. Но в тень Садовников перебираться не спешил, потому что поблизости не было ни одной правильной, настоящей тени.
На первый взгляд, ботанический сад целиком и полностью превратился в одну гигантскую аномалию, которую не обойдешь и не объедешь. Нездоровая пышная зелень заслоняла горизонт. Что именно там произошло – как обычно не разобрать. Но складывалось ощущение, будто деревья и кустарники превратились в зеленое месиво, в живую камуфляжную сеть, скрывающую страшные тайны Зоны.
Похоже, это была не совсем удачная идея – прокладывать маршрут от Бердского шоссе. Но кто же знал… это – Новая Зона, она пока не засеяна костями первопроходцев.
Сталкер решил подойти к саду ближе. Осторожность вступила в спор с азартом исследователя. Он проделал немалый путь, чтобы добраться до этой точки, и возвращаться несолоно хлебавши было не самым лучшим вариантом. Только зря, получается, больную ногу нагружал работой. Хотя… не подобные ли мысли как раз и губят матерых сталкеров?
Он обернулся. Затаившийся лес, просторные проплешины, поросшие пожухлой травой. Брошенная БМП посреди еле намеченной грунтовой дороги. Ни души. Ни птицы, ни зверя, ни насекомых.
Садовников убрал блокнот в рюкзак, сделал глоток из фляги, затем подхватил трость и двинул неторопливым шагом к ботаническому саду. Видимость была отличная, гайки летели далеко и падали на прильнувшие к земле волны сухого порея. Аномалий в непосредственной близости не попадалось, однако цепкий взгляд подмечал полосы выжженной бродячей «жаркой» травы и суетливое веретено зарождающегося над дорогой «веселого призрака».
Чем ближе становился сад, тем отвратительней казался вид месива переплетенных ветвей и стволов. Неугомонный шепот кожистой видоизмененной листвы походил на змеиное шипение. Этот звук пронизывал до мозга костей и заставлял включаться глубинные инстинкты. От него нельзя было никуда деться, он заражал душу паническим страхом. Но упрямый одинокий сталкер, хромая, продвигался вперед.
Местность видоизменялась. На глаза попадалось все больше почерневшего, точно пораженного болезнью, бурьяна. Торчащие из земли останцы из слоистого известняка тоже обзавелись новообразованиями в виде загадочных наростов, похожих на нераскрытые почки. Локальные «комариные плеши» проявлялись в виде странных рисунков на траве, вроде всем известных кругов на полях Англии.
В тени сада было жарче, чем на солнце. Пахло прелью, можжевельником и, как ни странно, фруктовой карамелью. Садовников заметил среди зелени белые, лиловые и розовые пятна цветов. Интересно, каких пчел они могли приманить в Зоне?
Садовников опустился на землю, положил перед собой трость и задумчиво вперился в переплетение ветвей, высматривая, где можно было бы протиснуться. Пространство под ветвями напоминало сумрачный лабиринт. Сталкер швырнул гайку, и сад в тот же миг замолчал, насторожившись. Это была настолько красноречивая реакция, что только дурак бы не догадался – путь вперед заказан. Садовников почувствовал, что на него смотрят… вот только – откуда? Сталкер быстро огляделся. Вокруг ничего не изменилось, лишь тишина переросла в низкий, на грани слышимости, рокот, льющийся из зенита.
– Хабардал…
Мерзкий шепоток резанул по натянутым нервам. Садовников подхватил одной рукой трость, а второй расстегнул кобуру. Замер, прильнув к земле, словно тигр перед прыжком.
В сумраке под переплетением ветвей замерцали мертвенным светом два глаза.
– Хабардал…
Лапы, оканчивающиеся короткими когтистыми пальцами, раздвинули заросли. Стал отчетливо виден силуэт головы с острыми ушами или, быть может, рогами.
– Хабардал…
Садовников опустил пистолет. В тот момент он подумал, что шнурок Шимченко, этот Виталик, возможно, в чем-то прав, и что в Зоне действительно живут мутанты. Ими могли стать люди, не успевшие эвакуироваться до Посещения. Пусть их – раз-два и обчелся, но иногда они дают о себе знать.
– Привет, чертенок, – медленно проговорил сталкер. – Кто ты такой? Будем дружить?
– Хабардал! – пролаяли из сумрака. – Хабар-хабар-хабардал!
– Выходи, – предложил Садовников. – Посмотрим вместе, что у меня в рюкзаке.
Глаза существа вспыхнули зеленым светом. Неразборчиво ворча, оно отпустило ветви и попятилось в заросли.
– Ты куда? – спохватился Садовников. Пришла в голову запоздалая мысль, что после прошлой встречи ему повезло – Зона выпустила живым, а в этот раз он, как последний тормоз, нарушил ритуал и не оставил дара.
Сталкеры – народ почти такой же суеверный, как и космонавты. Наверное, потому, что и те и другие бывают вне Земли. Вот поэтому Садовников и задергался: не стоило по своей воле снижать собственные шансы на выживание. Требует Хабардал дань – значит, не стоит жадничать, чтоб потом себе дороже не вышло.
Он выдернул из рюкзака первое, что попалось под руку. Это оказался блокнот и авторучка. Записи было не жалко, потому что ничего толкового не написалось. Зона очень ревнива и не любит, когда сталкер отвлекается на посторонние вещи. Блокнот можно было отдать.
– Держи! – Садовников бросил нехитрый подарок в переплетение ветвей. Блокнот и авторучка исчезли, точно в омут канули.
Сталкер вприсядку, как гусак, подобрался к кромке аномальной растительности. Идти под переплетение ветвей категорически не хотелось. Из сада веяло жаром, от сладкого запаха цветения кружилась голова, так что впору было надевать противогаз.
Садовников пошарил под ветвями палкой. Затем набрал полную грудь воздуха, словно собрался нырять, и шагнул в объятия аномалии.
Ничего не произошло. Над головой нависало кошмарное покрывало изуродованной растительности, и дальше нужно было пробираться на полусогнутых, чтобы каждый раз не цепляться за ветви макушкой.
Когда глаза привыкли к сумраку, Садовников увидел, что и блокнот, и авторучка исчезли. Дух Зоны принял жертву.
– Хабардал… – пробормотал сталкер. – Кто же ты такой, сукин сын?
Ему показалось, что на палой листве можно прочитать след. Он наклонился так, что нос почти коснулся земли. И тут его пробрало: тишину разорвало многоголосое шипение миллионов рассерженных змей. Ботанический сад снова ожил, затрепетал мутировавшей листвой, отзываясь на дыхание ветра из эпицентра Зоны.
Садовников двинул вперед, пробрасывая путь гайками – недалеко, всего на пару метров перед собой, – и собирая их обратно в потную ладонь. Идти через дебри оказалось проще, чем можно было себе представить, глядя на них со стороны. Корни-ветви, ветви-корни, главное – не потерять направление. Сталкер ориентировался по солнцу, которое худо-бедно пробивалось сквозь зеленую крышу. Он надеялся пересечь ботанический сад до наступления темноты. Если только путь не перекроет какая-нибудь замысловатая аномалия.
– Хабардал… – прошипело у самого уха.
Сталкер дернулся. Обернувшись, он увидел, как за оплетенным плющом стволом исчезает собственная перекошенная физиономия.
– Блин! – выпалил Садовников. Тянуться за пистолетом не стал, в Зоне пулей можно было решить вопрос только с человеком, но не с проявлениями Посещения. – А вот и глюки пожаловали! – прокомментировал он.
Крадучись, сталкер обошел дерево, за которым скрылся его двойник. «Мираж, – думал он, – или голограмма… Или что-то подобное».
За стволом, как он и предполагал, никого не оказалось. Зато на глаза попался просвет: за переплетенными, словно нити ДНК, молодыми деревьями находилось открытое пространство.
Чтобы выбраться на прогалину, понадобилось приложить усилия. Вообще, в эдаких зарослях пригодилось бы мачете, но, чего нет – того нет… Ветки, разноцветные плющи и даже щупальца лиан как будто нарочно преграждали дорогу, цеплялись за одежду или впивались в кожу.
Прогалину накрывал высокий купол из ветвей и лиан. Садовников задрал голову, и в тот же миг его прошиб холодный пот: солнце исчезло. В просветы виднелась серая, тяжелая хмарь, сулящая дождь. Ливни в Зоне – не редкость, бывало, хлещут, как из брандспойта, но в тот момент Садовникова больше обеспокоила потеря ориентира, чем перспектива промокнуть. Ведь в дебрях ботанического сада было проще простого сбиться с пути. А намокнуть… Так он и без того – мокрый как мышь. В чертовом саду – как в парилке…
Садовников вновь не позволил себе запаниковать. Пока дело не сделано, следовало держаться огурцом, иначе немудрено грабануться. В прогалине хотя бы можно было распрямить спину. И то хлеб. Постоять, осмотреться, обдумать…
Старое кострище, обложенное закопченными камнями. Два трухлявых бревна по обе стороны – вместо скамеек. К одному прислонен обрез охотничьей двустволки. Тут же – допотопный рюкзак. Драная черная кожанка. Куча испачканных засохшей кровью бинтов.
Садовников подошел ближе. По бинтам истошно носились мураши. Они-то и подсказали сталкеру, что перед ним снова обманка.
– Глюки, блин! – проговорил он с облегчением.
Дело в том, что он узнал обрез, рюкзак и куртку. Эти вещи принадлежали сгинувшему Старому – свихнувшемуся сталкеру, жившему некогда по соседству.
«„Трубка“ – есть сосуд истины, наполненный золотом света благодати! – говаривал Старый, нервно перебирая уцелевшими пальцами левой руки. – Крепко запомни это, Шустрый!»
Старый постепенно сходил с ума на протяжении несколько лет, и в дни перед своим исчезновением он был особенно плох: ничего не ел, высох, словно мумия, отпустил клочковатую бороду. Постоянно делал загадочные глаза, мол, ему известно нечто, чего не знает никто другой. Типа, избранный он. Хотя о пресловутой «трубке» в то время были уже наслышаны все. Каким образом – это отдельная история. Но одно дело – слышать, другое – понимать и чувствовать. Старому казалось, будто он что-то понимает.
Перед тем как уйти в Зону с концами, он подозвал Садовникова. Старый хотел излить напоследок душу, но Садовников – тогда еще не Костыль, а Шустрый – как всегда куда-то спешил, и молодой сталкер не собирался тратить время на бредни.
«Запомни, Шустрый, крепко запомни!» – талдычил Старый в спину Садовникова.
Так получилось, что он волей-неволей запомнил. Как-то само по себе это вышло.
И сейчас голос Старого снова звучал в его голове – через годы, из небытия, из Чистого Неба, куда в конце концов уходят все сталкеры.
«„Трубка“ – есть сущее в свернутом состоянии. Отбрось формальную логику. Свиток развернут. Новое начало положено. Крепко запомни это, Костыль!»
– Снова глюки, – лишь отмахнулся Садовников, ведь Старый не мог знать его нового прозвища. Он присел на бревно, прислонил рядом трость, принялся массировать больную ногу. – Я иду напролом через неизвестную аномалию. Здесь, мля, и миражи, и голоса, и ощущение, что, мля, кто-то смотрит тебе в спину…
Он резко, до хруста в позвонках, повернул голову. В просвете между переплетенными стволами, через который он выбрался на прогалину минуту назад, стоял он сам.
Черная футболка, брюки цвета хаки, линялая кепка, старый рюкзак. Нездоровая худоба, лихорадочный блеск глаз, неопрятная борода…
Он постепенно превращался в копию Старого. И не было рядом никого, кто бы протянул руку помощи и остановил этот губительный процесс. Все же, наоборот, подталкивали его к бездне… Хотя, чего греха таить, он и сам, всякий раз уходя в Зону, был не прочь сыграть с судьбой.
Садовников отвернулся от миража, плюнул себе под ноги. Мерзкое ощущение чужого потустороннего взгляда не отпускало. Только сейчас сталкер заметил, что из кострища пробивается молодая, еще и вершка нет, сосенка. Сейчас же мысль перескочила на особняк Шимченко. М-да, забавно получилось с новогодним деревом. Интересно, что там могло произойти во время Расширения? Как локальная «комнатная» Зона отреагировала на Зону большую? Ведь две волны могут погасить друг друга, а могут и усилить.
Купол из ветвей прогибался под натиском ветра; заходилась от истошного шелеста кожистая листва. Рядом хлюпнуло. Сталкер обернулся и увидел, что охряный мох, обживший спил бревна, покрывается каплями воды, словно неведомая сила выжимает из него влагу. И в следующую секунду капли устремились, вопреки гравитации, вверх – к куполу и выше, туда, где кипела серая мгла туч. Тысячи, миллионы, миллиарды капель – с листвы, с ветвей, с покрытых конденсатом стволов, из влажной земли, из запашистого перегноя – это был неспешный и почти беззвучный дождь наоборот.
Садовников, позабыв на время об опасности, наблюдал за небывалым явлением. Несмотря на сумерки, капли блистали, словно алмазы. Находясь в сердце этого дождя, было невозможно промокнуть. Более того, вся влага, которой за время перехода напиталась одежда, тоже улетучивалась, оставляя неприятное ощущение сухости.
– Вот черт… – буркнул он, предвидя недоброе. Очередная ловушка Зоны вот-вот должна была захлопнуться, порешив очередного сталкера.
Во рту пересохло, губы покрылись коркой. Глаза засаднили, и теперь приходилось часто-часто моргать, чтобы сохранить возможность видеть. Садовников заметался по прогалине. Сквозь дождь проступали фигуры людей. Они стояли вдоль границы прогалины, смотрели на его потуги спасти жизнь с холодным любопытством вивисекторов. Тут был и наставник Мрачный, и сосед Старый, и он сам – фигуру, опирающуюся на трость, невозможно было спутать с кем-либо другим. Кто-то был и еще… Но разве можно узнать каждого, если носишься словно клюнутый в зад жаренным петухом? Впрочем, фигура пузатенького подростка вполне могла принадлежать Виталику Шимченко, ведь он тоже давно не жилец.
Садовников быстро думал, а действовал еще быстрее. С каждым выдохом из пересохшего рта вырывалось облачко пара, которое в несколько секунд превращалось в каплю – частицу дождя наоборот.
Он вытащил из рюкзака флягу, подхватил окровавленные бинты, плеснул на них воды, затем обмотал вокруг головы, закрывая заодно и лицо, вроде того, как это делали египетским мумиям. Пригодилась кожаная куртка Старого – сталкер набросил ее на голову и плечи. Но этого все еще было недостаточно, чтобы защититься от действия аномалии. Садовников одним звериным прыжком перескочил к первой попавшейся ложбине, выстеленной прошлогодней листвой. Зачастил руками, на которых уже лопалась кожа, раскапывая перегной. Дошел до влажного слоя, упал на него, принялся закапываться. Само собой, с головой уйти в землю у него не получилось, но худо-бедно укрылся. А дальше оставалось лишь цедить экономными глотками оставшуюся воду, кутаться в куртку покойника и надеяться на лучшее.
Шелест листьев прекратился, но ветви продолжали скрипеть под натиском ветра. В этом звуке не было ни кванта жизни, так могли стонать снасти попавшего в шторм парусника. А затем стих и ветер. Садовников выглянул из-под кожанки: в зарослях стало светлее, сквозь прорехи в куполе вновь пробивались лучи солнца.
Он принялся выкапываться. С сиплым стоном, медленно и осторожно выполз из ямы. Стоя на четвереньках, он поднял взгляд и внезапно увидел перед собой Гаечку.
Сталкерша была растрепана и бледна, в ее волосах запуталась опавшая листва. Она во все глаза смотрела, как из земли выбирается нечто в черной коже и окровавленных бинтах.
«Опять глюки!» – подумал Садовников и устало рассмеялся. Из пересохшей глотки вместо смеха вырвались страшные скрежещущие звуки.
И тогда Гаечку проняло. Сначала она завизжала, а потом схватилась за рукоять торчавшего из-за пояса пистолета.
Садовникова спасло то, что Гаечка с перепугу забыла о предохранителе. ПМ, смотрящий черным зрачком сталкеру в лоб, не выстрелил. Однако заминка продлилась не дольше двух секунд. Но этого времени хватило, чтоб Садовников понял – «глюк» настроен решительно.
Сталкер выпрыгнул из ямы. Не обращая внимания на боль в ноге и теряя по дороге бинты, кинулся к зарослям. Пригнуться, пропуская над головой две пули. Прыгнул за ближайший ствол и прижался к нему спиной, ощущая, как дерево содрогается, защищая от разящего свинца.
– Чего палишь, дура? – просипел Садовников, но его не услышали.
– Гаечка! – прозвучал на той стороне прогалины обеспокоенный мужской голос. – Какие проблемы?
– Мертвяк! «Муляж»! – с надрывом проговорила сталкерша и снова нажала на спусковой крючок, выпуская остатки магазина в дерево, за которым притаился Садовников. – Чуть кирпич из-за него, мля, не отложила! – пожаловалась Гаечка, перезаряжаясь.
– А мы добавим! – злобно сообщил второй мужской голос.
Лязгнул затвор автомата, загрохотали выстрелы. По обе стороны ненадежного укрытия Садовникова заплясали фонтанчики земли. Посыпались срезанные пулями ветви и выбитые щепки.
– Хорош стрелять! – хрипло прокаркал сталкер. Вместо белого флага он высунул из-за ствола руку с зажатыми в кулаке бинтами.
– Это чего оно? – удивились на той стороне прогалины.
– Не стреляй, говорю, – попросил Садовников и добавил, кривя душой: – Свои…
Стрелки принялись спорить.
– «Муляжи» не разговаривают! Если бурчит – значит, не мертвяк!
– Зуб даю – не человек то был!
– Может, мутант, как в Чернобыле?
– Может, но точно монстр какой-то.
Садовников вытащил пистолет. Зашарил взглядом по ближайшим деревьям, прикидывая, откуда сподручнее будет держать оборону.
Гаечка внезапно выругалась.
– Пацаны! Глядите – палка возле кострища! – произнесла она взволнованно. – Ни о ком она не напоминает?
– Костыль! – в один голос проговорили ее сопровождающие.
Садовников сплюнул пересохшим ртом. Теперь его или нашпигуют свинцом по самое «не могу», или же – наоборот. Даже если события будут развиваться по второму варианту, эти бандюганы не упустят возможности взять его за жабры, чтобы потом преподнести Штырю в качестве презента.
– Да! Это я – Костыль! – Садовников стянул с головы оставшиеся бинты. – А вы кого думали здесь встретить? Господина президента?
На той стороне зашушукались. До Садовникова доносились обрывки фраз:
– Резо сказал, башку снимет, если мы его… замочим, значит, по-тихому… Зона не выдаст… а Штырю его палку отдадим…
Спор неожиданно прервала Гаечка.
– Не сметь его убивать! – вскричала она, потом пояснила почти нежно: – Любит он меня.
Садовников затаился. Гаечка, вообще-то, сейчас должна быть в больнице. Филя ведь обещал… Филя много обещал: и что помогут с «экзо» соскочить, и что в Москве пристроят.
Значит, Гаечка не пожелала такой помощи. Значит, выбрала наркоту, Зону и компанию «мичуринских». Что ж, горбатого, как говорится, могила исправит.
– Костыль, выходи! – зазвенел голос Гаечки. – Выходи, дурилка, мы не будем стрелять – отвечаю!
Сталкер выглянул из-за дерева.
Ага, Гаечку сопровождали Кабан и Румын. Оба бандита были воинственными подпевалами Штыря. Оба – при «калашах». С ног до головы – в листве. Очевидно, как и Садовников, они переждали дождь наоборот, зарывшись в перегной, подобно навозным жукам.
– Ты почему не в больнице, Гаечка? – спросил Садовников строгим голосом.
– Да так… Надоели докторишки со своими запретами. – Гаечка задрала рукав футболки: татуировки на плече были заклеены лейкопластырем. – Ты меня подстрелил, солнце!
Садовников указал на зарубцевавшуюся рану на скуле:
– А ты – меня.
Кабан шагнул вперед. Казалось, что от его поступи содрогается земля.
– Штырь тебя на немецкий флаг порвет! Ты попал, фраер! Ты попал, понял? – Он вскинул автомат.
Сталкер отступил за дерево.
– Да уймись ты! – Гаечка ткнула бандита в бок.
Тот злобно хрюкнул и нехотя опустил ствол. Даже с расстояния было заметно, каким пунцовым стало его рыло.
– Костыль! Такое предложение! – Гаечка вышла на середину прогалины, подхватила трость и бросила ее Садовникову. – Ты идешь своей дорогой, а мы – своей. Друг друга не видели, ты понял, Костыль?
Садовников поднял трость.
– Рюкзак отдай мой… – попросил глухо.
– Сам заберешь. – Гаечка попятилась. – Мы уходим. Вы слышали, пацаны? Мы уходим!
Кабан и Румын по очереди выругались, сопровождая тирады жестами. Гаечка бросила на сталкера долгий взгляд, она будто хотела ему что-то сказать, но так и не собралась. Троица исчезла в зарослях.
Садовников выдохнул и опустился на землю. Прижался спиной к побитому пулями дереву. Спина болела, руки и ноги тряслись. В несколько глотков сталкер осушил флягу, но вкуса воды во рту не почувствовал. Сунул в губы сигарету, но, сделав лишь одну затяжку, заперхал, захрипел. Скомкал курево в кулаке и раздраженно бросил.
Эта встреча с Гаечкой – как удар ниже пояса. Садовников успел себя убедить, что позаботился о ее будущем, и что больше они никогда не увидятся. А тут – на тебе! Все вернулось на круги своя.
Хреново, что фляга опустела. Он не рассчитывал на такой расход воды. А ведь это только – половина пути. Причем – в одну сторону. Небольшая заначка, конечно, имелась, но придется жестко экономить.
Или вернуться все-таки на начало пути?
Сталкер выбрался на середину прогалины. Туч словно и не бывало, яркий свет спелого солнца дробился ветвями на косые лучи. В следующий миг Садовников понял, почему под куполом и вообще – в саду стало светлее. Листва, которая раньше действовала на нервы змеиным шипением, была высушена дождем наоборот: она скукожилась, свернулась в трубочки.
«„Трубка“ – есть сосуд истины…» – вновь зашептал в голове голос Старого.
Садовников хлопнул себя по лбу. Затем вынул из рюкзака полуторалитровую баклажку с запасом воды и принялся наполнять флягу. Закончив дело, он забросил рюкзак на спину, посмотрел на усыпанную гильзами прогалину, затем – на заросли, в которых скрылись бандиты, и пошел, сильно хромая, в другую сторону.

* * * 

Он увидел просвет за стеной аномальной растительности лишь на исходе дня. Пространство по ту сторону ботанического сада было залито вишневым светом заката.
Садовников приободрился. Форсирование дебрей забрало уйму сил. И еще очень не хотелось оставаться на ночевку в этом месте.
Но, уже почти выбравшись наружу, он был вынужден залечь, потому что поблизости оказались старые знакомцы. Сталкера бандиты не заметили, они были заняты выяснением отношений.
– Куда ты, сучильда, нас привела?! – ревел Кабан. – Ты че, на пальцах нас развести собралась?!
– За суку ответишь! – зло прошипела в ответ Гаечка.
– Ну, в натуре, ты у нас кто? Сталкер или просто рядом полежала? – встрял Румын. – «Чуйка» отказала или как?
– Братан, проблема в ее корешке, в Костыле долбаном, – проговорил Кабан. – Из-за него у нашей мадмуазели мозги поплыли…
– Да пошел ты! – вскипела Гаечка. – Костыль тут не при делах! Это – Зона!
Сталкер осторожно выглянул из-за ветвей. На фоне заката контрастно выделялись фигуры спорящих. Местность по другую сторону ботанического сада почти ничем не отличалась от той, которую уже довелось одолеть Садовникову. Такой же лес в отдалении, такие же обширные просторы, заросшие сухой травой, такой же брошенный БМП посреди дороги, та же шина чуть вдали от обочины, сидя на которой было удобно отдыхать…
Садовников мысленно чертыхнулся. Вот облом! Он так старался, чтоб их с Гаечкой пути не пересеклись, что потерял направление и вышел из ботанического сада там же, где и зашел. Блин! Садовникова обуяла досада. Столько всего натерпеться, лишиться большей части запасов воды, и… И что теперь делать? Снова переться через аномалию? Или это сама Зона намекает, чтоб он уносил ноги, пока цел? Ну относительно цел?
Бандитов мучили те же вопросы.
– Нам нужно идти дальше. – Румын вяло махнул рукой с зажатой в кулаке сигаретой. – Штырь сказал пробираться через Новую Зону.
– Давай, хабалка! – Кабан толкнул Гаечку. – Ты тут, как бы, козырная. Веди нас! Но если снова облажаешься!.. – Он потряс автоматом.
Гаечка что-то пробурчала и уселась на землю.
– Чего? – не понял Кабан.
– Говорю, отдохнуть надо! – раздраженно ответила девушка-сталкер.
– А ты че такая дерзкая? – Кабан вытащил из кармана брюк хрустящий пакет. – Бензин, на котором ты работаешь, – вот он! И пока ты не заслужила ни децла!
В голосе Гаечки неожиданно прозвучала мольба:
– Но мне очень надо, Кабася…
Кабан пошелестел пакетом с «экзо» у Гаечки перед носом, дразня, а когда она протянула руку, резко отшагнул. Довольно захрюкал, тряся всеми своими подбородками.
– Не заработала, – повторил он, пряча наркотик.
– Мне так нехорошо, – проговорила Гаечка, скорбно качая головой. – Ну дай, Кабася! – Она поднялась на ноги, потянулась к Кабану. – Да-а-ай!
Бандиты переглянулись. Румын прочистил горло и предложил:
– Айда отдыхать, в натуре темнеет, – после небольшой паузы и, видимо, набравшись решимости, он продолжил: – А свою дозу Гаечка может заработать другим способом…
Гаечка подняла подбородок.
– Да ты че, Румын? – На сей раз в ее голосе зазвучала смесь презрения и угрозы. – За такие дела Штырь тебе дыру в башке сделает!
– Ну… – Румын замялся, почесал затылок. – Штырю об этом стучать необязательно… Потому что Штырь далеко, а «травушка» у нас здесь и сейчас.
– Да! – хрюкнул Кабан и снова зашуршал пакетиком с «экзо». – Сечешь тему?
Садовников взял под контроль обильно брызжущие адреналином надпочечники. Он снова чувствовал себя словно в ту безумную ночь, когда шел разбираться со Штырем без шансов на успех. Только в этот раз он был абсолютно трезвым. Что делало впечатления еще более острыми.
Он распрямил спину, отодвинул тростью с дороги ветви, зашагал к занятой разборками троице.
– Только не надо палить, молодые люди, – мы это уже проходили! – попытался опередить события Садовников. – Да-да-да, это снова я – старый добрый Костыль!
Гаечка заломила руки:
– Ну какого хрена… Почему ты всегда нарываешься на неприятности!
Кабан и Румын вскинули автоматы.
– Спокуха! – Садовников выставил ладонь вперед, будто мог остановить ею пули, подобно Нео. – Этот сад, – он указал тростью на заросли, – хитропоиметая аномалия. Я тоже шел на другую сторону, а оказался здесь.
– Заливаешь! – рыкнул Кабан. – Все знают, что ты – псих! Ты шел за нами!
– Да я, наоборот, старался держаться от вас подальше! – вскричал, все сильнее распаляясь, Садовников. – Но все равно оказался снова с этой стороны. Аномалия, блин! – Он еще раз взмахнул тростью.
– Уходи, пока цел! – Румын напоказ передернул затвор автомата: этому чернявому малому не терпелось поразвлечься с Гаечкой.
Садовников снова выставил перед собой ладонь и прищурился:
– Такое предложение, молодые люди. – Он посмотрел на бывшую стажерку, но лица ее не увидел: все было залито светом угасающего солнца. – Один сталкер – хорошо, а два – еще лучше. У вас возникли вопросы к Гаечке, у меня – к самому себе. Пройдем через сад вместе – не петляя, не прячась друг от друга. – а потом разойдемся в разные стороны.
Как ни странно, первая возразила Гаечка, ради которой он битый час распинался перед двумя отморозками.
– Да ну тебя, Костыль, – небрежно бросила она. – Зануда хромой!
Бандиты довольно оскалились. Румын побарабанил пальцами по прикладу.
– Сказано было тебе – проваливай! Шагай-шагай!
Сталкер вздохнул, оперся двумя руками на трость. Пожалуй, действительно – все напрасно. Не помогают ни уговоры, ни хитрость, ни даже нахрап. И ладно – пожалуй, хватит метать перед свиньями бисер. Достало.
И все-таки именно Садовников первый заметил надвигающуюся опасность.
«Веселый призрак», зарождение которого он наблюдал над дорогой днем, превратился в зрелую аномалию, обладающую норовом и коварством. Пакостливая бестия, состоящая из туго переплетенных турбулентных потоков и злой воли Зоны, надвигалась со стороны солнца, практически невидимая на фоне кровавого заката. «Призрак» перемещался, низко прижавшись к земле, его выдавал лишь нарастающий гул.
– Шухер! Сзади! – выкрикнул Садовников.
Не теряя времени даром, он кинулся к зарослям. Подсознательно сталкер догадывался, что «призрак» не пройдет через преграду из буйной растительности. Сделав несколько шагов, Садовников остановился, чтобы оглянуться: троица все еще мешкала.
– Бегите, глупцы! – изрек он с предельным отчаянием.
Тогда включилась и Гаечка. Бросив взгляд через плечо, она все поняла. Смерть дышала ей и бандюганам в затылки.
– За Костылем! Вперед! – выпалила она и простимулировала оказавшегося поблизости Кабана пинком под зад.
Когда они вломились в заросли, Садовников уже был в безопасности. «Веселый призрак» ударил, смалывая верхний слой почвы, словно ятаганом. Кабана, отставшего от подельников на шаг, подбросило, словно шарик для пинг-понга, хотя в этой туше было не меньше ста двадцати килограммов. Затрещали ветви, послышался громогласный мат. К ногам Садовникова упал автомат. Сталкер машинально поднял оружие, цевье было горячим и мокрым от ладоней Кабана.
И через миг что-то больно ударило его в висок.
– А ну брось пушку! – заорал Румын, тыча сталкеру в голову стволом своего «калаша».
Садовников подчинился.
– Если бы не я, вы бы все сдохли, – проговорил он с укором.
Румын с присвистом дышал сквозь стиснутые зубы. Было видно, что бандит особой благодарности к хромому сталкеру не испытывает.
Громко застонал, а потом выругался Кабан. Садовников и Румын подбежали к нему.
– Все чики-пуки, – проворчал Кабан, размазывая толстыми пальцами по лицу кровь. – Пятачину малехо помяло… Где мой «калаш», братаны? – внезапно забеспокоился он.
И тут все трое почувствовали запах «экзо». Сталкер и бандиты одновременно повернули головы и увидели, как Гаечка, забившись в «пещерку», образованную переплетенными корнями, жадно курит забитый на скорую руку «косяк».
Кабан пошарил по карманам.
– Фигасе! Она меня обчистила! – Бандит с окровавленной рожей рванулся было к девушке-сталкеру, но оступился, заохал, схватившись за поясницу.
Румын тоже опустил автомат и прислонился спиной к дереву с выражением бесконечной усталости на лице. Садовников с сожалением покачал головой, и Гаечка показала ему средний палец.
– В общем… – протянул сталкер, принимая решение. – Пойду-ка я отсюда. Привет Штырю!
Но не успел он сделать и шага, как его окликнула Гаечка:
– Стой, Костыль!
Садовников нехотя повернулся к бывшей стажерке. Та, чередуя слова с короткими затяжками, быстро проговорила:
– Сделаем… как ты сказал… поведем… пфф… вместе… две головы… пфф… две «чуйки»…
Сталкеру почему-то показалась, что за этими фразами Гаечка скрывает свой страх. Видимо, она боялась остаться наедине с бандитами, которых обвела вокруг пальца.
Садовников с досадой воткнул трость в землю. В тот момент ему хотелось собственноручно свернуть Гаечке шею.
– Ладно! – гаркнул он, выставив указательный палец. – Но мы идем сейчас же! Это понятно? Нечего рассиживаться!
Кабан и Румын обменялись взглядами.
– Теперь командует этот фраер?
– Уж точно не наша принцесса… пока ее не попустит, я за ней не пойду.
Гаечка плюнула на окурок и размазала слюну пальцами по отчаянно шипящему кончику «косяка». Затем требовательным жестом протянула бандитам руки. Румын сухо матюгнулся, но все же помог ей встать. Гаечка в ответ присела в книксене и захихикала. Садовников понял, что на «чуйку» своей бывшей стажерки в ближайшие несколько часов полагаться не стоит.
– Пошевеливайтесь… – буркнул сталкер и двинул в дебри.
Закатный свет тускнел с каждой минутой. Внезапно ожила листва сада. Сложно было предполагать, как иссушенным растениям удалось восстановиться. Зона захотела, и аномалия задышала, зашипела по-змеиному, приноравливаясь, как бы задушить в объятиях анаконды идущих сквозь сумрак людей.
Садовников включил ручной фонарь, луч заметался по сюрреалистичному месиву из покрытых растрескавшейся корой стволов деревьев, ветвей с трепетными листьями, зеленых лиан и плющей. В сгущающейся тьме пейзаж напоминал картины Гигера.
Гаечка перманентно действовала на нервы. Она шумела, балагурила, то и дело полоумно хихикала и щипала за задницы то бандитов, то сталкера. Люди Штыря, наоборот, были мрачны и немногословны. Кабан постоянно вертел головой, словно к чему-то прислушивался. Это тоже напрягало Садовникова, ведь он знал, какие глюки может навеять аномалия, через которую они упрямо пробирались. Мало ли, прикажут «голоса» Кабану – существу с бесхитростной душой – выстрелить проводнику в спину, а тот возьмет да и послушается. Садовникова самого иногда «накрывало»: ему мерещились мертвые сталкеры в гнилой камуфле и с разложившимися лицами под респираторами и балаклавами. На поверку эти сталкеры оказывались искаженными до уродства стволами деревьев или страхолюдными кустарниками.
Одной Гаечке было море по колено.
Внезапно в свете фонаря что-то блеснуло. Садовников перевел луч на клубок корней, похожих на щупальца Ктулху.
– О! Хабар! – со смехом сообщила Гаечка, цепляясь за плечо Румына.
– Всем стоять! – Садовников поднял руку. Сам же он не сводил с хабара глаз.
Под корнями серебрилась штуковина, похожая на большую устрицу. Из-под створок раковины выпирало нечто вроде мотка спутанной медной проволоки. По проволоке с периодичностью в несколько секунд проскальзывала световая волна. Садовников никогда таких артефактов не видел, занятная была вещица. Вот только насколько она безопасна?
– Хрен тебе! – возразил Румын, однако на рожон они с Кабаном не полезли: принялись дышать сталкеру в затылок. – А что это за штука, Костыль? Сышишь, блин, Костыль, а сколько она может стоить?
Садовников обернулся и презрительно посмотрел на бандюганов.
– Вам-то какое дело? Это не ваша корова, и не вы ее доить будете.
– Че ты, падла, сказал? – Кабан машинально потянулся к горлу сталкера.
– Давай, пойди и возьми хабар сам! – Садовников фыркнул. – А я с удовольствием посмеюсь, если у тебя отсохнут руки по самые помидоры!
Кабан отступил, недобро зыркая по сторонам. А Румын, хитренько улыбаясь, словно собрался вымутить у Садовникова мобилу, спросил:
– А какой смысл тогда нам останавливаться? Ты обещал нас провести через сад или как? Вот и веди!
Садовников почесал рукоятью трости бороду. В Зону-то он шел не за хабаром, а с четко обозначенной целью. Платили ему за ходку прилично, на уровне четырех «пустышек», но, чтобы воспользоваться деньгами, нужно было вернуться живым. С неизвестным артефактом в рюкзаке эти шансы уменьшались. Хорошо, если он полезен, как «браслет», или хотя бы безвреден, как «иголки». Но ведь может быть и по-другому: активная «зуда» причиняет множество неудобств, поврежденный «этак» может стать источником радиации, а «шевелящийся магнит» – нестабилен, готов в любой момент рвануть, словно ручная граната.
– Каков хабар! – Гаечка игриво взъерошила Садовникову выбившиеся из-под кепки волосы. – Взял хабар, Костыль! Взял!
– Хабардал… – Сталкер невольно улыбнулся. – Хабардал…
Румын перехватил автомат и подозрительно посмотрел на Садовникова.
– Ты чего там бормочешь? Ты чего, вырубился, что ли? Приди в себя, мужик!
Сталкер вздрогнул, вытер собравшуюся в уголках губ слюну. Проклятая аномалия продолжала действовать на мозги. Нужно было выбираться… Но жаба не позволяла отвести взгляд от такого манящего, такого загадочного, такого доступного хабара.
– Так, пацаны, мне нужно ровно пять минут. – Садовников стащил рюкзак. – Успеете выкурить по сигарете.
Бандиты сварливо забухтели, однако советом воспользовались: запахло табачным дымом. Садовников, распластавшись на палой листве, потянулся к хабару щипцами. Артефакт никак не отреагировал на прикосновение металла. Сталкер заулыбался в усы.
– Иди сюда, мой хороший, – проговорил он, вытягивая «серебряную устрицу» из корней. Артефакт оказался тяжелым – килограмма полтора-два. Садовников уложил его в контейнер с просвинцованными стенками, который всегда носил с собой на случай, если встретится неопознанный хабар, и который до этого вечера ни разу не пригождался.
Кабан и Румын снисходительно наблюдали за его манипуляциями. Догорающие сигареты освещали их надменные лица. Садовников мысленно ругнулся: и этих-то людей он оставляет за своей спиной!
– Ну вот и все, – сказал он подчеркнуто миролюбиво. – А вы, братцы, переживали. Если отдохнули, то надо топать дальше, ведь мы уже почти пришли.
– Странный ты человек, Костыль, – сделал внезапный вывод Румын. – Суетишься, мельтешишь, хочешь, чтоб тебе верили, но себе на уме.
Садовников пожал плечами. На мнение Румына ему было плевать.

* * * 

Чужие звезды мерцали над лесом, заросшей грунтовкой и БМП. Шина, сидя на которой днем отдыхал хромой сталкер, валялась теперь у самой кромки ботанического сада – очевидно, сюда ее зашвырнул «веселый призрак».
Все курили, уныло глядя на приевшийся пейзаж. Уставшая хихикать Гаечка беззвучно вздрагивала – то ли начался отходняк, то ли просто икота.
– Заколдованный круг, – сказал Садовников, когда сигарета догорела. – Здесь мы не пройдем: Зона не хочет.
Гаечка молча кивнула.
– И что теперь? – с вызовом спросил Кабан.
Садовников поправил лямки рюкзака, удобнее перехватил рукоять трости.
– Решайте сами, – сказал он. – Я возвращаюсь.
– Ну-ну, Костыль, – снова гаденько заулыбался Румын. – Собрался свалить – так вали.
Не понравился сталкеру ни тон Румына, ни то, как бандит заговорщицки поглядывает на приятеля. Кабан же стащил с себя футболку и принялся с отмороженным видом протирать ею свою почти бабскую грудь и волосатые подмышки. Ночью действительно стало еще жарче, словно и без того сбитые настройки физики Зоны вообще пошли вразнос. Гаечка опустилась на землю и уставилась с показным безразличием в сторону.
– Ладно, ребята. – Садовников окинул напоследок беспокойную троицу взглядом. – И вам не хворать!
Но не успел он сделать и шагу, как его окликнула Гаечка:
– Костыль!
– Ну что еще?
– Хабар-то отдай пацанам по-хорошему, – сказала она, глядя на сталкера снизу вверх. – Не жлобись, если хочешь остаться живым.
Садовников фыркнул. Он так и думал, что подобру-поздорову эти сволочи его не отпустят. Что ж… Дело было даже не в его гордыне и не в жадности, просто именно такое развитие событий предполагалось с тех самых пор, как он вызвался провести троицу через ботанический сад.
– Слышите меня? – Сталкер с вызовом поглядел на бандитов. – Я двадцать лет хожу в Зону, и никто у меня хабар никогда не отбирал и отбирать не будет! – Для убедительности он погрозил всем троим тростью.
– Дебил! – Гаечка легко вскочила на ноги. – Отдай барахло и убирайся! Последний хабар, что ли? Никто тебя и пальцем не тронет, отвечаю!
Кабан возмущенно хрюкнул. А Румын подпрыгнул, точно ужаленный, и заорал на девушку-сталкера:
– Кто тебя вообще просил пасть открывать? Ты допекла меня, тварь тупая! Или думаешь, что без тебя мы не сможем найти дорогу за Периметр?
– Заткнись, Румын, заткнись! – истошно завопила Гаечка.
Румын схватился за автомат. Это не стало сюрпризом для Садовникова, чего-то подобного он ожидал с секунды на секунду. Но Гаечка, очевидно, была о своих подельниках лучшего мнения. Вспышки выстрелов осветили ее изумленное лицо.
Бандит стрелял с бедра веером, не жалея патронов. Садовников упал на бок, в падении выхватив пистолет. Пальнул, лежа на земле и почти не целясь. Раз пальнул, другой, третий. Казалось, что в отчетливо видный на фоне звездного неба силуэт невозможно промазать, но глаза засыпало пылью, выбитой из сухой земли пулями «калаша».
Румын упал. Кабан тоже попытался что-то сделать со своим автоматом, но рявкнул ПМ Гаечки, и толстяк рухнул, точно подрубленный.
– Гаечка! – выкрикнул Садовников и перекатился, высматривая, поднимет ли кто-нибудь из бандитов голову.
– Я ранена! – сообщила бывшая стажерка сдавленным голосом, а потом закричала: – Ой, кровь! Помоги мне, Костыль! Я, блин, твою мать, умираю!
Садовников матюгнулся. Вскочил на ноги, кинулся сначала к Румыну. Подцепил тростью автомат бандита и отшвырнул куда подальше. Сам Румын был жив: он хлопал глазами и часто дышал, зажимая две раны внизу живота. Кроме того, третья пуля раздробила ему ключицу. Садовников мысленно присвистнул: оказывается, он ни разу не промахнулся.
Далее сталкер переместился к Кабану. Но там было все глухо, Гаечка сработала чисто: толстяк лежал лицом вниз, и земля вокруг его объемистого пуза уже набухала от влаги.
И только затем Садовников склонился над Гаечкой.
– Кретин! – Она попыталась хлестнуть сталкера по лицу. – Из-за вонючего хабара! Всех сгубил!
Садовников задрал потемневшую футболку Гаечки, и сталкерша зашипела от боли, а затем разразилась отборной бранью. Пуля от «калаша» угодила бывшей стажерке под правую грудь, рана действительно была серьезной.
– Я пыталась тебе помочь! – продолжила пенять Гаечка. – Я бы не позволила им стрелять! Но ты, падла!.. Из-за вонючего хабара!
– Помолчи. Тебе нельзя разговаривать. – Садовников сунул руку Гаечке под спину, вынудив девицу снова зашипеть. Пальцы нащупали выходное отверстие раны. Кровь обжигала кожу, словно кипяток.
– Что там? – испуганно вытянула шею Гаечка. – Плохо дело?
– Да уж… Везучая ты… – Садовников подхватил с земли скомканную футболку Кабана, подсунул Гаечке под спину. – То я тебя отметил, то этот отморозок… Будешь вся в шрамах, как настоящий сталкер! – Он полез в рюкзак.
Мокрые и скользкие пальцы суматошно перебирали нехитрый скарб, оставляя везде следы, пока, наконец, они не наткнулись на пластиковый контейнер аптечки «АИ-4». Срок годности препаратов, правда, истек… недавно – лет пять-шесть назад, – но для армейцев все делали добротно, с большим запасом.
– Так, не вырубайся у меня! – прикрикнул Садовников, когда увидел, что Гаечка закатывает глаза. – Вот таблеточка, разжевываем и глотаем!
Сталкер сунул в рот Гаечки дозу кеторола. Бывшая стажерка честно попыталась разжевать, но через секунду принялась яростно отплевываться.
– Горькая…
Садовников тем временем прижал к ране на груди марлевую подушечку и начал разматывать бинт.
– Привыкла к сладенькому на службе у Штыря, – проворчал он, прикидывая, как бы получше наложить повязку. – Значит, не больно, если переводишь понапрасну мое лекарство.
– Гонишь, что ли? Еще как больно! – возмутилась Гаечка. – Сними лифчик, дышать тяжело.
– А вот это – всегда пожалуйста! – отозвался с наигранным энтузиазмом Садовников и сейчас же перерезал бретельки ножом, а потом сорвал пропитанный кровью бюстгальтер. На секунду задержав взгляд на груди Гаечки, Садовников отстраненно подумал, что он все-таки не маньяк и не извращенец, и что вид окровавленных сисек его нисколько не радует.
– Слушай, Костыль… – протянула Гаечка. – Забей-ка лучше мне «экзо», в кармане – заначка, на «косяк» хватит.
– Еще чего! – Он принялся делать повязку.
– Костыль! Пожалуйста! – Гаечка выгнулась дугой. – Мне так больно, блин! Я подыхаю! Неужели не видно? Пожалуйста! Это моя последняя, сука, просьба!
– Не лезь в бутылку, – буркнул, продолжая бинтовать, Садовников. – Я тебя вынесу. Ты не умрешь, я тебе не позволю.
– Да ладно! – Гаечка зло зыркнула на сталкера. – Ублюдок хромоногий! Дебил! Кто ты такой, чтоб мне указывать? Забей мне «косяк» или я за себя не ручаюсь! – Выкрикнув это, она принялась сдирать не до конца наложенную повязку.
– Ну что ты творишь! – возмутился Садовников. – Да ты больная на всю голову!
Гаечка рассмеялась: словно ржавое железо заскрипело.
– Ничего ты не знаешь, Костыль! Ты ничего обо мне не знаешь! Думал, на хорошую девочку запал? Ты не только хромой, но и тупой! «Косяк» мне сейчас же или я за себя не ручаюсь!
– Ладно-ладно! – сдался Садовников, пока идиотка не сорвала бинты. Он вытащил из заднего кармана джинсов Гаечки смятую пачку «Беломора» и початый пакет с «экзо».
До этого момента забивать «косяки» ему не приходилось. Наркота просыпалась между дрожащими пальцами, сеялась на землю.
– Что ты там копаешься? – ворчала Гаечка. – Смерти моей, сволочь, хочешь? Давай быстрее сучи ручонками своими кривыми!
Заканчивая с «косяком», Садовников внезапно понял, что за ним пристально наблюдает Румын.
– Чего вылупился? – спросил сталкер, маскируя грубостью внезапно нахлынувшее чувство вины и досады: ведь это именно он нашпиговал живого человека свинцом.
– Ничего, – ответил Румын, а потом облизнулся и спросил: – Слушай, а у тебя еще есть обезболивающее?
– Должно быть, – буркнул Садовников, раскуривая «косяк»; пряный дым «экзо» ожег носоглотку.
– А можешь подогнать таблеточку? – попросил Румын.
Садовников сунул чадящую беломорину Гаечке в губы, затем выудил из пенала пару таблеток кеторола. Румын открыл рот, точно птенец, ожидающий от мамки червячков. Получив дозу, бандит заработал челюстями.
– Спасибо, – проговорил он.
– Не за что. – Садовников принялся собирать рюкзак.
– Слушай, Костыль… – Румын замялся. – А чего ты с ней возишься? – поинтересовался он смущенно. – Она ведь – сучка редкостная, всех имела в виду. Правда, Гаечка?
Гаечка не ответила. Она жадно курила. В ее груди булькало, из раны сквозь бинты просачивался белесый дымок. Садовников тоже ничего не сказал, только смочил саднящую после «экзо» глотку водой и забросил флягу в рюкзак.
– Я вот что подумал, Костыль, – продолжал тем временем Румын. – Зачем тебе ее вытаскивать? Благодарности от нее все равно не дождешься. Еще и подставит, к бабке ходить не надо, и так понятно. А то и сама пальнет в тебя, как почувствует, что ты больше не нужен.
– И что ты предлагаешь? – спросил Садовников, но не потому, что его сильно заинтересовали речи Румына, а чтобы не нервировать обреченного человека.
– Вытащи меня! – горячо проговорил Румын. – А я в долгу не останусь! Все, что есть, – отдам! Бабла у меня прилично, заначку давно собираю.
Садовников хмыкнул и покачал головой.
– Понимаешь… – протянул он, все еще ощущая мерзкий вкус «экзо» во рту. – Не по-джентльменски это, не по-человечески вообще. Она хоть и дура, но все-таки дама. А ты первый стрелять начал…
– Да – первый, – не стал отрицать Румын. – Дураком был, каюсь. Прости меня, братка. Видишь, ты меня конкретно наказал. Я больше не буду.
Гаечка снова рассмеялась.
– Хорош гнать, Румын! – сказала она. – Твоя песенка спета! И не пудри мозги моему сталкеру!
– Заткнись, коза! – заорал Румын и заерзал на месте, прикрывая раны ладонями. – Сейчас я до тебя доберусь! Шкуру спущу!
– Сам заткнись! – взвизгнула Гаечка, затем загребла в ладонь земли и сухой травы и швырнула в сторону бандита.
– Послушай меня, старик, – продолжил Румын. – С таким ранением я еще какое-то время поживу, ведь пацан я был здоровый, спортом занимался. Примерно сутки у меня есть. За это время ты сможешь дотащить меня Периметра. Гаечку ты донесешь тоже – базара нема! – но баба – есть баба, силенок у нее поменьше, к тому же она – наркоманка конченая. Сдохнет на полдороге, это я зуб даю!
– Да пошел ты! – окончательно вышла из себя Гаечка. – Костыль, скажи ему! Костыль!
Садовников, открыв рот, смотрел, как при свете звезд, зажав под мышками большие пальцы и высоко вскидывая босые ноги, выплясывает зажигательный еврейский танец мертвый Кабан.
– Костыль! – в два голоса завопили Гаечка и Румын, и только тогда Садовников очнулся. Кабан лежал в луже крови и нечистот, как ему и полагалось.
Сталкер сплюнул, ощущая тошноту.
– Да как вы вообще курите эту гадость! – в сердцах проговорил он.
– Я вот реально говорю, спаси лучше меня! – Румын лежал, приподняв голову, и с надеждой смотрел на сталкера. – У меня деток двое. Две дочки. Век тебе добро помнить будем. А кто такая Гаечка? Паразитка, вошь лобковая. Я ее сразу выкупил – падла она, Костыль! Плевка не стоит! Мразь!
Садовников с сомнением поглядел на девушку-сталкера. В темноте ее груди белели, словно мрамор. На губах была легкая улыбка Джоконды. А еще Гаечка делала странные пассы руками, точно перебирала перекладины невидимой лестницы.
– Я над тобою кружу… над тобою… кружу… – шептала она.
– Видишь, – назидательно заметил Румын. – У нее приход. Ей и так хорошо, умрет счастливая. А я еще пожить хочу.
Сталкер подошел к Румыну, присел рядом на корточки.
– Возможно, ты и прав, но ничего не выйдет, – сказал он со вздохом. – Попробую спасти ее, потому что так решил.
Румын заулыбался, снова заерзал, закачался по колкой щетине сухой травы.
– А ты подумай еще раз! – попросил он заискивающе. – Я чувствую в тебе сомнения, старик!
– Нет сомнений. – Садовников снова вздохнул и покачал головой.
Румын закусил губы, задумался. Было слышно, как бурчит в его продырявленном животе.
– Кружу… над тобой… – бесперечь повторяла Гаечка.
– Слушай! – Румын сверкнул белками глаз. – Если ты не хочешь мне помочь, тогда – не впадлу! – пристрели меня!
Садовников опешил:
– Чего-чего?
– Ну… добей, сделай контрольный в голову, – развил мысль Румын.
– Не-не, я так не могу!
Бандит бросил на Садовникова полный укора взгляд:
– Ты что – садист? Помогать не хочешь, добивать отказываешься. Я, по-твоему, должен сутки истекать кровью и страдать, прежде чем сдохнуть? Живодер!
– Я могу тебе кеторольчика отсыпать… – неуверенно предложил Садовников.
– В жопу себе его засунь! – обиделся Румын.
Садовников потер виски жестом смертельно уставшего человека.
– Как же вы меня все достали… – просипел он. – Ладно. Я сделаю это. Будь спокоен – мучиться не придется.
Румын матюгнулся и зажмурился.
– Тогда – вперед! Не тяни! Сделай это сейчас.
Садовников встал. Ощущая себя последним подонком, вытащил из кобуры ПМ. Прицелился, прикрыв один глаз.
– Погоди! – Румын снова засверкал белками.
– Чего опять? – проворчал сталкер.
– Я хочу о хорошем напоследок подумать. Дочек вспомнить.
– Раньше нужно было о них думать, – упрекнул Садовников.
– Не учи меня жить, ублюдок! – парировал бандит и снова зажмурился.
– Ну что, готов?
– Нет, конечно! Погоди еще чуть-чуть…
Садовников выстрелил.

Глава восьмая

25 августа 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, 
окрестности ботанического сада РАО 

На пути назад Садовников запомнил каждый шаг, потому что это был самый сложный переход в его жизни. Гаечка весила шестьдесят с чем-то килограммов, ее приходилось нести на спине, как мешок с картошкой. Иногда она пыталась идти сама, но быстро выбивалась из сил. Садовников тоже чувствовал себя загнанной ломовой лошадью. Хромая нога сначала болела, а потом потеряла чувствительность, превратилась в неповоротливый и ненадежный кусок мяса. Приходилось тратить силы, которых и так было с гулькин нос, на то, чтобы не терять равновесия. А еще – чтобы пробрасывать дорогу гайками и не терять бдительности, ведь Зона в любой момент могла накрыть бродячей аномалией.
Иногда Гаечка пыталась завязать беседу. Но, черт возьми, лучше б она помалкивала!
– Как от тебя воняет… дышать нечем! Можешь потеть чуть меньше?
– Так точно, ваше императорское величество! – хрипел в ответ Садовников, стараясь не упасть.
– А ты в натуре хотел, чтоб я вышла за тебя замуж?
– В натуре.
– Зачем? Борщи варить я не умею, тапочки в зубах мужикам тоже не приношу.
– А может, ты помолчишь?
– Ответь.
– Нет ответа.
Чужие звезды плыли по небосводу, серели пятна кометных хвостов и галактик. Перед затуманенным взором изнуренного сталкера качалась линия горизонта.
– Костыль, я замерзла.
– Это потому, что ты много крови потеряла.
– Нет, я умираю. Финиш. Вот и конец. Это точняк. Без базара.
– Тебе нужно подкрепиться. Хочешь перекусить? У меня есть хлеб, сало, колбаса…
– Ты дурак? У меня, блин, сквозная рана!
– Видел я твою рану. Не такая уж она и страшная. Всего лишь бочину пропороло. Если б пуля ближе к позвоночнику прошла, то мы бы уже не разговаривали.
– Я не умру, что ли?
– Почему же? Умрешь. Все когда-нибудь умирают. Но ты сыграешь в ящик раньше, если не бросишь долбаное «экзо».
– Костыль, кстати! У тебя осталось еще? Ну хоть немного? Хотя бы децл? Крапаль?
– Нет, я израсходовал все.
– Слушай, а может, ты вернешься? Я подожду тут, а ты сходишь, пошаришь в карманах у тех упырей, а? Давай, Костыль! Ведь это не могла быть вся «травушка»!
– Сейчас, уже бегу.
Садовникову казалось, будто он идет по болоту, проваливаясь по щиколотку, а то и по колено. Каждый метр давался с невыносимой мукой.
– Слушай, а зачем ты спуталась со Штырем? И чем я тебе не пришелся по нраву?
– А может, лучше ты помолчишь?
– Прояви уважение к человеку, который тащит тебя на горбу.
– Да ты с самого начала, с «Радианта», пялился на меня, как козел на капусту! А сам такой взрослый, такой женатый, такой всегда на умняке… фу! Кому такой мужик понравится?
– А Штырь?
– А Штырь – прикольный.
– Штырь – уголовник и убийца.
– Ну знаешь ли… у каждого свои недостатки!
– Привал!
Он аккуратно опустил Гаечку на циновку из сухой травы, а сам упал, где стоял.
– Кто такой Старый? – вдруг спросила Гаечка. – Твой наставник, твой гуру?
– Нет, один чудик с района, – отмахнулся Садовников. – Моим наставником был Мрачный. А почему ты спрашиваешь?
– Ты уже минут десять что-то бормочешь, обращаясь к нему. Я вроде задремала, а тут ты со своим бормотанием.
– Ну, извини, что помешал.
– Проехали.
Он достал из рюкзака спиртовку, поставил на голубое пламя железную кружку с водой, бросил пакетик «Ахмада». Гаечка забылась тревожным сном, а может, потеряла сознание. Поправляя набрякшие бинты, Садовников понял, что рассиживаться нельзя.
Сталкер одним духом выпил кружку горячего чаю, снова взвалил раненую на плечи.
– Подожди. Давай отдохнем, – вяло пролепетала она, касаясь воспаленными губами уха Садовникова. – Я хочу отдохнуть.
– Отдыхай. Не тебе ведь меня нести.
– Опусти меня на землю. Не мучай. Дай покоя. Я все равно умру.
– Буду мучить, потому что заслужила. А теперь – молчи.
Цепочка разноцветных огней пронеслась метрах в десяти от Садовникова. Вытянутая «комариная плешь» проглотила дюжину гаек, прежде чем удалось нащупать ее границу. Вообще, Зона могла в любой момент прихлопнуть пару обессиленных сталкеров, но почему-то не торопилась оборвать их жизни. Садовников снова ощущал холодное любопытство нечеловеческого разума, следящего за упрямым копошением и продолжительной агонией двух аборигенов.
– Костыль, правда я жирная?
– Да ладно. Ты как пушинка…
– Ни фига себе пушинка – под семьдесят кило! И ноги у меня короткие.
– Нормальные у тебя стройные ноги.
– Они-то стройные, но короткие. А вот у тебя ничего так плечи – крепкие.
– Это чтоб хабара побольше мог приносить.
– Слушай, за нами, кажется, кто-то плетется.
Кабан шел через пустошь чеканным шагом автомата с туго заведенной пружиной. На сей раз это был не глюк. Бандит приближался, сильно наклонив голову набок. Его толстая нижняя губа отвисла, приоткрыв широкие, как лопаты, резцы. Из уголка рта свисал посиневший язык.
– Я сейчас с ним перетру. – Садовников снова уложил Гаечку на траву. – Не уходи никуда, ладно?
Он вытащил ПМ и двинул навстречу мертвецу. Кабан, почувствовав человека, хрюкнул и вытянул руки, словно собрался сграбастать Садовникова в крепкие объятия. Садовников внимательно осмотрелся: похоже, Кабан был один. Румын остался лежать там, где его страдания оборвала пуля сталкера. Никто до сих пор не знает, почему Зона наделяет покойников подобием жизни. Причем одних наделяет, а других – нет. Была в этом какая-то своя изощренная рулетка.
– Ну чего тебе не лежалось? – спросил Садовников у мерно шагающей туши. – Впрочем, ты и при жизни был беспокойным сукиным сыном.
Кабан снова хрюкнул, сталкер его передразнил, а затем выстрелил. Коленная чашечка мертвяка взорвалась костяным крошевом и брызгами холодной крови. Покойник упал, но тут же засуетился, силясь подняться. Садовников выстрелил еще раз, и второе колено Кабана разлетелось вдребезги, как и первое. Мертвяк повалился на спину и завозился, точно жук. Ноги с перебитыми суставами выворачивались под невозможными углами. Садовников почувствовал тошноту и отвернулся.

* * * 

Над тайгой поднималось солнце. Садовников не верил своим глазам: ему-то казалось, что эта ночь не закончится никогда. Он курил, прижавшись спиной к стальной опоре биллборда, на котором красовался портрет Шимченко. Сенатор поздравлял жителей округа с очередным праздником и обещал не забывать ветеранов. Вилась черная лента Бердского шоссе, уводя из Зоны в утренний лес, наполненный свежестью, запахом можжевельника и жизнью. Ограждение на этом участке границы между двумя мирами построить не успели.
Гаечка довольно долго была в отключке. Пульс еле прощупывался, дыхание почти пропало.
Садовников поковырялся в рюкзаке, вытащил контейнер с хабаром. Приятная тяжесть мгновенно согрела жадное сталкерское сердце. Кровь прихлынула к лицу, словно после ста граммов хорошей водки. За эйфорией пришла волна отвращения к самому себе. Он поглядел на Гаечку, поглядел на себя – чуть живого, в изодранной, испачканной своей и чужой кровью одежде.
Он открыл контейнер и достал инопланетную штуковину. Задумчиво уставился на роковую находку. Возможно, Гаечка была права – именно его алчность погубила всех. Алчность и упрямство.
«Серебряная устрица» шевельнулась в ладони, приоткрыла створки, выпустила наружу и развернула веером отливающие медью тончайшие нити. По нитям пробежала одна световая волна, затем другая…
Гаечка открыла глаза.
– Испытываешь на мне новый хабар? – с укоризной спросила она.
Садовников отвел руку с «серебряной устрицей» в сторону.
– Я не ставлю опыты над людьми. Просто хотел вышвырнуть эту ерунду к чертовой матери, ведь ты была права…
– Гонишь, что ли, – вышвыривать? – Гаечка огляделась. – Мы почти вырвались. Не выбрасывай хабар, Костыль. Загони его лучше барыге – хоть какая-то прибыль.
Сталкер с сомнением поглядел на «устрицу», но потом все же уложил в контейнер.
– Я попробую идти сама. – Гаечка схватилась за опору биллборда, подтянулась и встала. Садовников приобнял ее за плечи. – Где мы?
– Вышли на Бердское шоссе, – сказал сталкер. – Между постом ГИБДД и заправкой. Впереди участок, который патрулируют «каски». Ограждения нет, поэтому охрана усилена. Придется поднатужиться, чтоб прорваться.
– Ладно, надо – значит, надо. Идем, что ли… – Гаечка и в самом деле побрела в сторону леса. Пройдя несколько метров, она обернулась, сказала скучным голосом: – Тут «плешь» растянулась, бери чуть левее.
– Куда тебя понесло? – Садовников заспешил за бывшей стажеркой. – Давай все-таки впереди пойду я.
– Давай. – Гаечка тяжело оперлась на его плечо. – Сенсей… Гуру… Магистр Йода…
Зона была готова их отпустить. Редкие комья «жгучего пуха» невесомо парили среди поросших шевелящимся мхом стволов деревьев. Кое-где цепкий сталкерский взгляд улавливал дрожание натянутых серебристых паутинок-убийц. Еще совсем чуть-чуть – и два измученных человека окажутся в нормальном лесу. Совсем чуть-чуть…
За подлеском рычали двигатели двух «хаммеров». Слышалась гортанная немецкая речь, и Садовников, затаившись за лещиной, ощущал себя советским партизаном. Ему бы сейчас ППШ, связку гранат или пару коктейлей Молотова – уж он бы показал «каскам», что такое генетическая память в действии. Но у него были лишь два ПМ и раненая Гаечка за спиной.
Вояки из UFOR покурили, небрежно придерживая винтовки М-16, обменялись парой анекдотов, помочились на рябину и разошлись по машинам.
«Хаммеры» разъехались, оставив облако сизого дыма. Садовников подхватил Гаечку, и та, обвив его шею рукой, снова повисла мешком на спине.
Выйти после долгого перехода из Зоны в нормальное пространство – все равно, что ступить после продолжительного плавания на сушу. Вроде та же твердь под ногами, но тело рефлекторно избегает резких движений, а глаз ищет приметы затаившихся аномалий. Проще говоря, когда нужно бежать вперед сломя голову, появляется труднопреодолимый ступор. Иногда во сне так бывает: хочешь сделать ноги от идущего по пятам монстра, но не можешь.
Так и сейчас: Садовников едва тащился, согнувшись под тяжестью Гаечки, хотя бывшая стажерка честно пыталась идти сама. Больную ногу словно подрубили топором, рукоять трости приходилось держать едва не зубами.
Когда они были на середине шоссе, совсем рядом заурчал двигатель. Их как будто поджидали. Впрочем, так оно и могло быть. Нравы «касок» всем известны – для них нет большей утехи, чем накормить свинцом сталкера, который полагает, будто он уже в безопасности, и мысленно подсчитывает барыши.
Из подлеска с противоположной стороны шоссе по едва заметной грунтовой дороге выкатил темно-синий «лендровер» с наклейкой UFOR на ветровом стекле. Джип лихо затормозил, пошел юзом, взвизгнув шинами, и развернулся к сталкерам бортом.
– Здравствуйте, девочки… типа, приехали… – сказал Садовников.
– Вижу, – отозвалась Гаечка.
Водительская дверца распахнулась, на асфальт выпрыгнула белокурая женщина в джинсовом костюме.
– Допрыгался, Костыль? – с ходу выдвинула обвинение она.
Глядя на пышное каре мягких волос, на глаза голубки, наполненные в этот момент лютой злобой, на быстрые и резкие жесты, Садовников неожиданно вспомнил эту мадмуазель. Она подсаживалась к нему в «Радианте»! Тогда на ней было платье шафранового цвета, а глаза лучились лукавством. Она подкатывала с предложением вывести на чистую воду сенатора Шимченко. Возможно, следовало согласиться, но на тот вечер у Садовникова имелись другие планы.
В этот раз ему тоже было не до вежливых приветствий и правил этикета.
Садовников выхватил пистолет и навел его на ухоженную фешенебельную мордашку:
– В машину!
К чести дамы, она не стушевалась и восприняла ствол в дрожащий руках сталкера как само собой разумеющееся.
– А я, по-твоему, что здесь делаю? Убери пушку, дурень! Я спасаю твою задницу! – Она открыла заднюю дверцу джипа, повернулась к Садовникову: – Чего вы ждете? Одобрения патрульных?
Сталкер сунул пистолет в кобуру, подвел Гаечку к машине и помог раненой устроиться на сиденье. Белокурая дама с неудовольствием наблюдала за его действиями, – видимо, ее беспокоила чистота чехлов.
Закончив с Гаечкой, Садовников повернулся к хозяйке джипа:
– Ты кто?
– Меня зовут Анна. Я – начальник центра общественных связей при корпусе UFOR, – быстро проговорила она, садясь за руль.
Садовников оббежал джип и запрыгнул на соседнее сиденье. Дама вдавила педаль газа, машина рванула с места в карьер, Гаечка застонала.
– Как ты нас нашла?
– А я тебя и не теряла. В конце концов, не так трудно заметить двух человек, когда они битый час почти в открытую идут по пустырям Зоны. Дальше – дело техники.
– Зачем помогаешь?
Анна бросила на сталкера быстрый взгляд.
– Я помогу тебе, ты поможешь мне.
– Почему ты так уверена?
Дама прыснула.
– Ну и вопросы! Потому что ты уже в капкане. Если еще не заметил, это – служебная машина UFOR. И диктофон здесь – встроенный. Работает, да. Я могу дать делу законный оборот, тогда тебе не помогут ни бандиты, ни сенатор, ни друзья из спецслужб. А могу предложить выгодную сделку. И, пожалуйста, не угрожай больше пушкой. Вздумаешь сделать мне больно – и тогда конец тебе и всем, кого ты знал.
– Ой, боюсь-боюсь… – пробурчал, глядя в сторону, Садовников. Аромат дорогого парфюма Анны назойливо лез в нос и раздражал. Сталкер бы вышвырнул сотрудницу UFOR из салона, наплевав на угрозы, но была проблема – он совсем не умел водить машину.
– Куда ее? – Анна поглядела на Гаечку в зеркало заднего вида.
Действительно – куда? Если по уму – то к Потрошителю. Но если так, то он раскроет единственного хирурга, который оказывает реальную помощь сталкерам, не задавая лишних вопросов. Этой… шпионской подстилке знать о Потрошителе не стоит, это однозначно.
– Долго думаешь, – сказала Анна, очевидно плохо представляя, каково это – больше суток провести в Зоне на ногах, без сна, и вдобавок – вынести на себе раненого. – Предлагаю – в наш госпиталь. Там и врачи – иностранцы, и оборудование самое новое – не совок какой-нибудь.
– Слышь, ты, кукла крашеная! Кто тут из нас совок? – вспылил Садовников.
– Я спишу твою грубость на стресс после посещения Зоны, – прошипела Анна. – Куда ее везти? Быстрее! Не хватало еще, чтоб она умерла у меня на заднем сиденье!
Садовников подхватил рюкзак, вытряхнул его содержимое на колени. Под ноги на резиновый коврик упал контейнер с хабаром, и Анна бросила на него испуганный взгляд. Сталкер про себя отметил, что сотрудница UFOR даже не моргнула при виде наведенного пистолета, а вот от хабара… или даже не от хабара – от контейнера, в котором тот мог храниться, ее проняло. Боялась важная штучка Зоны. Боялась и, возможно, ненавидела.
Телефон был, как сталкер и предполагал, под остальными вещами.
– Эй, нет-нет! – Анна выпучила глаза. – Никаких звонков! Людям Шимченко – тем более!
Садовников выматерился и врезал кулаком по приборной панели. Включился музыкальный плеер, зазвучал в колонках сладкий голосок Джастина Бибера.
– Как ты себя ведешь! – Анна нервным движением вырубила плеер.
Если обратиться за помощью к Филе нельзя… то кто же остается? Штырь? Садовников задумался, кусая пыльные и горькие волосы бороды.
Нет, Штырь отпадает. Для него раненый человек – обуза. Он, скорее, собственноручно вобьет в глаз Гаечки свою знаменитую заточку, чем ударит палец о палец, чтобы ей помочь.
– Через десять минут мы будем в Новосибе, – сказала Анна. – Ближайшая больница «Скорой помощи» в Первомайском районе. Твою подругу придется оставить рядом. А ты вызовешь врачей. Идет?
Сталкер не ответил. Собирая вещи в рюкзак, он обнаружил свой блокнот. Тот самый блокнот с никчемными размышлениями о Зоне, который он пожертвовал Хабардалу. Находка ввела Садовникова в ступор. Он глупо заулыбался, сворачивая и разворачивая блокнот в трубку. Зона снова сыграла с ним шутку, и вряд ли – добрую.
– Молчание – знак согласия. – Анна расценила паузу по-своему. Она вдавила педаль газа и повела «лендровер», игнорируя знаки с ограничением скорости. К счастью, в этот ранний час машин было немного, а полиция на нарушение правил джипом с символикой UFOR смотрела сквозь пальцы.
Гаечка застонала, и Садовников, опомнившись, схватился за телефон. Он позвонил на номер «112», в экстренную службу.
– Женщина, приблизительно двадцать – двадцать один год, – проговорил он в трубку. – Огнестрел, сквозное ранение нижней части груди, большая кровопотеря…
Анна остановила машину в парковой зоне в двух кварталах от больницы. Дворник из Средней Азии, кутаясь в ношеное пальто, наблюдал из-за афишной тумбы, как грязный бородатый человек помогает выбраться из салона молодой, но болезненной на вид женщине. Как он несет ее на руках к газону и как бережно укладывает на мокрую от росы траву.
– Зачем ты все это делаешь? – спросила, не открывая глаз, Гаечка.
– Ради любви, наверное, – ответил Садовников.
– Да чтоб ты сдох со своей любовью! – буркнула Гаечка, а потом добавила весомо: – Ненормальный!
– Речь идет не о тебе, как о конкретном индивидууме, а о человечестве в целом. – Садовников закурил и взялся наполнять флягу водой из поливочного шланга. – Кто-то же должен напомнить другим о гуманизме и человеколюбии. Ведь это так важно – вовремя подать товарищу руку помощи…
– А у меня, кажется, из раны легкое вываливается, – перебила его речь Гаечка. – И очень хочется пи-пи.
В прозрачном утреннем воздухе завывание сирены «скорой» прозвучало как призыв муэдзина. Помощь была близко.
– Этим и порадуешь докторов. – Садовников отступил к джипу. – Будь здорова!
– Костыль! – Гаечка приподняла голову. – Спасибо тебе, упертый сукин сын!
– Кушайте, не обляпайтесь!
Отъезжая, они увидели микроавтобус «скорой». Всполохи мигалок отражались тревожными проблесками на мокром асфальте.
– У меня в машине не курят, – строго проговорила Анна.
Садовников чертыхнулся, открыл пепельницу, в которой действительно не оказалось окурков, только одиноко лежала свернутая в тугой валик ежедневная прокладка.
– Куда ты меня везешь? – спросил сталкер, давя сигарету.
– На Канары! – Анна поджала губы. – В Искитим, само собой!
Сталкер откинулся на спинку сиденья, пристроил затылок на подголовник. От усталости он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Он был словно зомби – не жив и не мертв.
– Дорога неблизкая. Я, если ты не возражаешь, передремлю пока.
– Черта с два ты будешь у меня дремать. – Анна приоткрыла на крыше люк, и в салон ворвалась струя холодного воздуха. Садовников недовольно забурчал, прикрывая лицо.
– Смотри, – продолжила тем временем Анна, – мы можем это сделать по-плохому, и с тобой побеседую не я, а пара особо неприятных офицеров корпуса.
– В таком случае я лучше выберу тебя, – примирительно сказал Садовников, а сам подумал, что Шимченко вряд ли продолжит с ним сотрудничество, едва только узнает, что его сталкер гостил в застенках UFOR. В том, что сенатору об этом станет известно, Садовников не сомневался.
– Ты должен выяснить, где Шимченко хранит свои секреты, – сказала Анна. – Затем украсть их и передать мне.
– Всего-то? – Садовников хохотнул.
Анна напряженно глядела перед собой. Пальчики с аккуратным французским маникюром сильно сжимали руль.
– Его особняк оказался в Зоне, – проговорила она. – Зона – территория не подконтрольная ни одному человеку, сколь бы богатым и могущественным он ни был. Сенатор нервничает. Его беспокоит сохранность тайника. Рано или поздно он отправит тебя, чтобы ты забрал то, что хранится в тайнике, и передал ему. Но ты передашь не ему, а мне.
– Да у него сын остался в особняке! – воскликнул Садовников.
– Плевал он на сына, – безапелляционно заявила Анна.
Сталкер вздохнул, помассировал лицо ладонями.
– Тебе-то какое дело до секретов Шимченко? – спросил он.
– Это тебя не касается.
– Ошибаешься. Я должен знать, чего ты ждешь от меня. Анна бросила оценивающий взгляд на сталкера.
– Если в двух словах, то Шимченко курирует большой оборонный заказ. Западноевропейский концерн строит для вашей страны десять летающих командных пунктов…
Садовников что-то смутно припомнил. Кажется, он слышал об этом в новостях. Проблема в том, что после ухода Оксанки он телевизор практически не включал, поэтому не мог сказать точно из-за чего весь сыр-бор.
– У Киселева об этом было… – проговорил сталкер. – Вроде самолеты из-за санкций не отдают. А ты сама не из России? – спохватился он.
– Нет, конечно! – фыркнула Анна. – Я в Восточной Германии родилась, в советской оккупации, – а потом добавила с неожиданным бахвальством: – У меня германский, австрийский и швейцарский паспорта!
– Ну-ну, и при чем тут Шимченко, если самолеты не отдают из-за санкций?
– Не в санкциях дело. – Анна мотнула головой. – Европа была бы рада отдать самолеты. Сделку саботирует кто-то в самом концерне. И этот «кто-то» работает в тандеме с Шимченко. Дальнейший сценарий таков: Россия требует обратно свои деньги и неустойку. Заказ передают отечественному авиаконцерну, и тот строит аналогичные машины, но берет за это в два раза меньше денег.
– Ну и правильно! – одобрил Садовников. – На хрен эту Европу кормить! Мы сами строим лучшую военную технику!
На этот раз недовольно забормотала Анна. Закончив бубнить, она сказала:
– За слив контракта и передачу заказа другому подрядчику Шимченко получит солидный откат. С ним он слиняет на край света, где будет жить долго и счастливо, посмеиваясь над всеми дураками, которых ему удалось объегорить за свою подлую жизнь.
– Ну да, – нехотя согласился Садовников. – Шимченко – еще тот пройдоха… – А потом он хлопнул ладонью по колену и воскликнул риторически: – Когда же они все хапать перестанут!
Анна почему-то решила, что от нее ждут ответа, и заговорила, распаляясь с каждой фразой все сильнее:
– Нас вообще беспокоит ситуация с демократией в вашей стране! Эта неототалитарная система – угроза всей мировой безопасности! Ее необходимо сломать! А чтобы сломать, нужно давить в слабое место – на гнилую опору, вроде вашего сенатора.
Садовников уточнил:
– То есть дело в нашем государстве, а не в том, что Шимченко – жулик?
Сотрудница UFOR прикусила губу. Очевидно, в запале сказанула лишнего.
– Шимченко – всего лишь вор, – с ненавистью проговорила она, а затем повторила, успокаиваясь: – Всего лишь вор…
Садовников собрался было ответить, дескать, он хоть и не самым легальным путем зарабатывает на хлеб, но не будет помогать великим демократам из-за бугра наводить тут свои порядки. Но потом передумал – еще, чего доброго, высадят на полпути домой, и придется хромать до вечера, прячась от полиции. Смолчал, затаив обиду. Затем пришла мысль, что по той же причине под Шимченко, скорее всего, копает и майор Шевцов. Причина – одна, а вот цели – совершенно разные. Шевцов в данном случае – хирург, иссекающий гниль, а Анна – киллер, выжидающий удобного случая, чтобы накинуть удавку. Само собой, вряд ли деятельность Анны и организации, которая действительно стоит за ее плечами – наверняка работа в UFOR – лишь прикрытие, – приведет к таким печальным последствиям, но подгадить России они вполне способны. Например, спровоцировать международный скандал, скомпрометировать страну, выставив напоказ паршивую овцу вроде Шимченко.
Анна говорила еще: в основном пропагандистский бред, Садовников слушал вполуха. При этом в ее глазах пылал огонь, а ладони то и дело колотили по рулю, оставляя на нем влажные пятна.
Когда же впереди показались домики частного сектора Искитима, Садовников попросил остановить машину. Анна с готовностью выполнила просьбу сталкера – «светить» джип в его районе она не хотела. Садовников выбрался наружу.
– Мы друг друга поняли? – спросила, тоже выйдя из авто, Анна.
Сталкер криво усмехнулся:
– Спасибо, милая, что подвезла.
– Костыль! – Анна сдвинула брови. – Я тебе шкуру спасла! И жизнь твоей девчонки!
– Мы тебя об этом не просили, – ответил Садовников, а затем его словно бес пнул в ребро: – И еще, я бы не отказался от аванса.
Анна с легкой брезгливостью кивнула. Мол, эта песня ей понятна.
– Сколько? – спросила она.
Садовников подумал, что Шимченко и Шевцов не задавали подобных вопросов, а сразу подсовывали ему заранее приготовленный конверт.
– Один поцелуй, – хитро прищурился Садовников.
– Что? – опешила Анна.
Сталкер пожал плечами:
– Мужчина хочет поцеловать женщину. Или для европейца такая ситуация нетипична?
– Зачем? – Анна попятилась.
– Просто мне в жизни никогда не доводилось целовать таких ухоженных, с иголочки одетых красоток.
Сотрудница UFOR кивнула.
– Так. Хорошо, будем считать это комплиментом, – проговорила она, словно через силу.
– Нужно спешить восполнить пробел, ведь с моей работой каждый день может быть последним, – виновато развел руками Садовников.
– Так. А может, ты еще чего-то хочешь? – уже с сарказмом, но все еще не до конца придя в себя, осведомилась Анна.
– Было бы, кстати, неплохо расслабиться после Зоны! – Садовников рассмеялся, впрочем, особой радости в его смехе не слышалось. – У меня, если хочешь знать, было всего две женщины в жизни: жена и тетя Алевтина – проститутка с района, все пацаны с моей улицы потеряли девственность именно с ней.
Анна побледнела и порывисто вдохнула. Казалось, что ее вот-вот стошнит.
– Костыль, хорош уже! Проваливай! – выдавила она, собираясь улизнуть в машину.
Садовников схватил женщину жесткой ладонью за подбородок.
– По-русски это называется – «ломаться», – выдохнул сталкер в испуганное лицо, а потом стиснул накрашенные помадой с запахом карамели губы своими. Впихнул пересохший, деревянный от постоянного курева язык Анне в рот, щедро прошелся по нежному нёбу и безукоризненным зубам, а затем, довольный, отстранился:
– Мм, вкусняшка!
Анна запрыгнула в авто, сильно хлопнула ни в чем не повинной дверцей. Джип взревел двигателем, присев на колесах, а затем развернулся и рванул в сторону Новосиба, оставляя сталкера в облаке сизого дыма.

* * * 

26 августа 2015 г. (10:11) 
Искитим 

Садовников наскоро ополоснулся в летнем душе и с мокрой головой, в одних заношенных семейных трусах уселся перед компьютером. Он не обращал внимания на синяки и ссадины, которыми пестрело его тело после последнего захода в Зону, он как остервенелый листал блокнот, который был подарен Хабардалу… а затем необъяснимым образом возвращен в рюкзак.

«„Трубка“ – суть зерно Зоны. Зерно долго зреет, а затем прорастает новой Зоной, приводя к последующему Расширению».

Почерк был его – Садовникова. Но манера изложения – Старого. К тому же Садовников никогда не интересовался мифом о «трубке», ведь в нем заключалась одержимость, безумие и, в конечном счете, погибель Старого. Садовников интуитивно держался от этой темы подальше.

«Редко кому доводилось видеть „трубку“, и лишь избранным представала она и в заряженном, и в разряженном состоянии. Заряженная, она посылает золотое излучение благодати и истины, а разряженная, наоборот – поглощает свет и жизнь, словно черная дыра».

– Ну это ты хватил… – пробормотал Садовников.
В последней строке скрывалось объяснение злоключений, преследовавших в свое время Искитимского Иова – сталкера по прозвищу Старый. Объясняло, если, конечно, принять на веру существование «трубки» и приписываемые ей свойства.
– Хабардал… хабардал… – забормотал Садовников, подтягивая поближе клавиатуру.

Старик и Зона
Старый впервые увидел «трубку» в мае 1987 года. Дело было на территории железнодорожного депо в Бердске. Артефакт торчал из-под куска рубероида, и выглядел он не особенно притязательно: цилиндр из прозрачного материала. Когда Старый направил на артефакт луч фонаря, внутри цилиндра заиграли пятна света. Тогдашний напарник Старого – сталкер по прозвищу Барыга – пробурчал, требуя, чтоб Старый не отвлекался. Перед сталкерами стояла сложная задача: они собирались вытащить из депо «пустышку», которую обнаружил Барыга неделей раньше. Уже имелся покупатель, и задаток давно был пропит в «Радиаторе», дело оставалось за малым – доставить артефакт из Зоны. Старый прикинул, что «трубка» длиной около полуметра, и ее запросто можно впихнуть в рюкзак. Но, что такое «трубка», не знал никто, даже названия такого не было, его позднее придумал сам Старый, а вот действующая «пустышка» в условиях, когда Зона перестала баловать сталкеров хабаром, стоила дорого, и ее хотели заполучить многие. К тому же «пустышка» – очень тяжелая, и лучше не нагружать себя дополнительным весом, если не хочешь сорвать спину.
В итоге о «трубке» пришлось забыть.
На следующий вечер, когда они передавали «пустышку» покупателям, нагрянула милиция. Все закончилось тем, что Старого осудили по «сталкерской» статье УК РСФСР на пять лет с конфискацией.
«Трубка» начала сниться Старому в каталажке. Не слишком часто, чтобы это вызвало озабоченность, и, одновременно – не слишком редко, чтоб он мог позабыть об артефакте. Во сне «трубка» лучилась чистым светом, и Старый ощущал странное умиротворение, как будто не было вонючей камеры, срока, унизительной конфискации, как будто сложилось все как нужно, и все проблемы разрешились. Просыпался после этого Старый с чувством, будто он позабыл в Зоне что-то важное. И далее несколько дней он мучился тревожной маетой, которая постепенно сходила на нет. Затем сон повторялся, и необычные ощущения снова захлестывали Старого с головой.
В тюрьме Старый услышал историю сталкера Мотни. Мотня мотал срок в той же казенной хате, но его зарезали за пару месяцев до того, как Старый очутился на нарах. Мотня годы хранил в холодильнике труп своего восьмилетнего сына, каждую ночь он в одиночку отправлялся в Зону в поисках «жизнь-лампы». «Жизнь-лампа» – это то же самое, что и «смерть-лампа», только с точностью до наоборот. С помощью этого мифического артефакта Мотня надеялся вернуть сыну жизнь, которую, если верить следствию, сам же прервал по неосторожности в винной лавке. Старый не был сентиментальным малым, в истории Мотни его поразила лишь настойчивость, с которой этот пропащий человек искал один-единственный артефакт. К инопланетному барахлу из Зоны Старый привык относиться как к причудливым и опасным безделушкам, за которые фраера отваливают приличные деньги. Он раньше никогда не думал, что некая дребедень из Зоны может стать смыслом жизни. В этот момент в его сознании произошел перелом, Старый стал анализировать сны, связанные с «трубкой», а также – мысли и ощущения, на которые наводил единожды увиденный артефакт. Он думал о полноте жизни, о познанной истине, об умиротворении, которые дарил свет «трубки». Старый поговорил с другими сталкерами, мотавшими срок вместе с ним. Никто не знал о «трубке». Этот артефакт не упоминался ни в слухах, ни в многочисленных сталкерских байках.
В январе 1990 года Старый попал под амнистию и вернулся в Искитим. Какое-то время он перебивался с хлеба на воду случайными заработками. Торговал жевательной резинкой и «сникерсами», работал на стройке, раздавал рекламу на улицах, агитировал за кандидатов в народные депутаты. От криминала, как и от Зоны, в первое время он благоразумно держался подальше.
Но время шло, а жизнь становилась все хуже и хуже. Осенью Старый был вынужден заняться рэкетом в составе искитимской ОПГ, возглавляемой в те годы ныне покойным Чучельником. Выбивать деньги из мелких предпринимателей Сталкеру не нравилось. Более того, ему было противно само блатное окружение. По своему низкому рангу Старый общался и работал в основном с сопливой пацанвой, которая и носа за порог казенного дома еще не совала, но уже мнила себя крутой и правильной. А карабкаться по криминальной карьерной лестнице, чтобы стать «бригадиром» и «авторитетом», у Старого не было ни желания, ни таланта.
Когда на душе становилось совсем худо и от безнадеги ломило в суставах, Старый думал о «трубке». Она ведь была совсем рядом… Она ждала Старого во дворе железнодорожного депо, готовая согреть лучами истины и умиротворения. Если выехать из Искитима перед закатом, то к полуночи можно было выйти на то самое место.
Однажды Старый увидел во сне «трубку» столь явственно, и ощущения от ее присутствия оказались столь сильными, что, проснувшись, Старый заметался по комнате с вопросом: «Где „трубка“?» Сожительница Старого, само собой, ничего не поняла и предложила ему по очереди телефон и пипетку с каплями от насморка. Старый не на шутку разъярился и выгнал недоумевающую, испуганную женщину на улицу в одной ночной рубашке.
В конце концов, возвращение к сталкерскому ремеслу было логичным и предсказуемым решением. После Расширения в августе 1991 года Старый устроился «красным сталкером» в Новосибирский филиал МИВК. К тому времени он уже смекнул, что сведениями о «трубке» не стоит делиться с первым встречным. А уж тем более – с институтскими, которых хлебом не корми, но дай присвоить чужую находку. Столь уникальный и могущественный артефакт – а Старый уже не сомневался, что «трубка» – по-своему могущественна, – не должен был попасть в чужие загребущие руки. Старый сопровождал ученых в Зону в качестве проводника, выступал в роли инструктора для молодых легальных сталкеров, одновременно он вел осторожное расследование: общался с учеными и сталкерами на окладе, читал отчеты экспедиций, листал каталоги артефактов. «Трубка» не упоминалась в официальных документах, ученые ничего не знали об этом загадочном объекте. Старый терзался в сомнениях: он мог взять на себя хлопоты по организации официальной экспедиции в железнодорожное депо, найти «трубку», а потом – что? Бессильно наблюдать, как артефакт уносят из-под его носа в лабиринт лабораторий за семью замками?
Он продолжал молчать.
Он уволился из Института и вместе с напарником Козявой – тот был из бывших рэкетиров – стал ходить в Зону как вольный сталкер. По легенде, они с Козявой добывали «черные» и «абсолютно черные брызги» для ювелирки, на низкооплачиваемые артефакты вроде «иголок» или «пустышек» они не разменивались.
Поборов искушение сразу же отправиться за «трубкой», Старый осторожно, метр за метром, исследовал центр Бердска, продвигаясь каждую ночь все ближе к железнодорожной станции.
Когда же настало время похода в депо, Старый внезапно слег с двусторонней пневмонией. Несколько месяцев он провел на койке, а в период самого сильного жара бредил о «трубке». Старый настолько привык хранить свою тайну, что даже бред его был хитрым и полным двусмысленностей. В результате о «трубке» не проведала ни одна живая душа.
Наконец Старый окреп настолько, что смог пойти в Зону. Но из Москвы неожиданно свалился выгодный заказ на «абсолютно черные брызги», и Старый с Козявой несколько недель кряду выходили по ночам в Зону и разрабатывали развалины возле железнодорожной станции, не приблизившись к «трубке» ни на метр.
Примерно через месяц они освободились, и Старый засобирался в депо. Козява был решительно против этой вылазки, поскольку за «абсолютно черные брызги» им удалось выручить немалую сумму: теперь они могли позволить себе на какое-то время «завязать» и уйти в отпуск. Старый уговорил Козяву пойти в Зону, пообещав, что по возвращении прикроет лавочку и позволит напарнику отдыхать, сколько тот пожелает. На сей раз на подходе к железнодорожной станции они напоролись на вооруженный до зубов отряд гастролеров из Чернобыля. Сталкеры-беспредельщики нашпиговали Козяву свинцом, а Старому посчастливилось сделать ноги.
Через неделю Старый пошел в Зону один. Он без помех добрался до депо и приступил к долгожданному поиску. Однако, сколько Старый ни рылся в мусоре и грязи, «трубка» словно сквозь землю провалилась. Ни кванта ее волшебного света не коснулось изрезанного морщинами лица сталкера.
Старый вернулся в Искитим несолоно хлебавши. В тот же день он устроил пьяный дебош в «Радиаторе», за что очутился в «обезьяннике». Старому грозил новый срок, чтобы откупиться от ментов, ему пришлось пожертвовать все свои сбережения, нажитые за счет Зоны, включая долю Козявы.
Освободившись, Старый снова отправился в центр Бердска. Копаясь в мусоре, он угодил рукой в ямку, в которой притаился сгусток «ведьминого студня». Глядя, как тают пальцы, Старый плакал, потому что одновременно в душе таяла, растекаясь вонючей водой, мечта о «трубке».
Ценой неимоверных усилий Старый выбрался из Зоны. В клинике для сталкеров, замаскированной под центр нетрадиционной медицины и частный зубоврачебный кабинет, Старому ампутировали все пальцы с пораженной руки, за исключением большого, и половину ладони.
Однако даже это досадное происшествие не остановило Старого. Едва дождавшись выздоровления, он снова отправился в Зону и снова перерыл весь мусор во дворе депо. И вот, наконец, спустя годы размышлений, терзаний, сомнений, ценой крови, ценой потерь, ценой безвозвратно потраченного времени, ценой чужой жизни, «трубка» оказалась у Старого. Из-за дождей или иных процессов, происходящих в Зоне, часть хлама, некогда загромождавшего двор депо, оказалась в сточной канаве. Там нашлась и «трубка».
Увы, в реальности «трубка» не походила на артефакт, который Старый видел во сне. Не было никакого волшебного света, не было ощущения полноты жизни и постижения истин. Безусловно, Старый почувствовал некоторое удовлетворение: он все-таки нашел, что хотел… но и только. Никакие другие ощущения его не посетили. Если не считать, конечно, смертельной усталости, постоянной боли в покалеченной руке, к которой он привык и уже почти не замечал.
«Трубка» была сделана из неказистого тонкого пластика грязно-желтого цвета. Пластик кое-где потрескался, вообще материал оказался ломким, его можно было крошить пальцами. Смутило Старого и округлое навершие на конце «трубки», оно вызывало в простецкой сталкерской душе неуместные ассоциации.
На следующий день Старый рискнул показать «трубку» знакомому профессору из Института. Профессор радушно принял Старого: ученого интересовали неопознанные и неклассифицированные артефакты, и он был не прочь вписать новую страницу в каталог предметов из Зоны. Увидев «трубку», профессор сначала удивился, а потом невесело рассмеялся и похлопал Старого по плечу. «Если бы я тебя не знал, то решил бы, что это – розыгрыш, – сказал он сталкеру. – Ты принес лингам». «Как-как?» – переспросил Старый. «Лингам, – повторил профессор. – Искусственный фаллос. Пластмассовый член, если так тебе будет проще». «Это не артефакт…» – сказал полным разочарования голосом Старый: построенная им маленькая вселенная, в центре которой светила «трубка», трещала по швам. «Почему же? Артефакт. Артефакт, принадлежащий человеческой цивилизации, – сказал профессор. – Использовался в качестве украшения, а может – для поклонения… а может, никак не использовался, и кто-то кому-то подарил его шутки ради. Кто этих извращенцев поймет, ведь каждый судит в меру своей распущенности!» – в завершение профессор развел руками.
Старый выбросил лингам в мусорный бак на заднем дворе Института, а потом ушел в долгий запой. В конце концов он снова попал в больницу: травма, полученная в Зоне, не прошла бесследно, у Старого началась гангрена. Последовала еще одна тяжелая операция, в результате которой сталкер лишился руки по локоть.
В больнице со Старым побеседовал журналист газеты «Искитимские хроники», позднее увидела свет объемная статья. Вслед за Искитимом и Новосибирским округом об истории Старого узнали в Москве. Осенью того же года сталкера пригласили на «ОРТ», где снимали цикл программ в формате ток-шоу «Человек и Зона». В те времена сталкеры еще пользовались большой популярностью – как психотерапевты типа Кашпировского и сатирики вроде Задорнова. Советский Союз развалился, и выяснилось, что все пороки, традиционно приписываемые пропагандой Западному миру, есть и у нас: проституция, организованная преступность и даже сталкеры свои тоже имеются.
Само собой, Уголовный кодекс никто не отменял. Приглашенные сталкеры были из тех, кто официально завязал после отсидки или же работал в Институте. Глядя на Старого – измученного, болезненного, однорукого, – никто бы не заподозрил, что он еще недавно ходил в Зону.
В студии Старый поведал всей стране о «трубке», о том, что не все то золото, что блестит, о жизни в рабстве иллюзий и о том, как трудно стало ему сейчас, когда он понимает, что Зона не просто долгие годы водила за нос, а поддерживала таким необычным образом его на плаву. А теперь он тонет, и нет никого, кто бы помог ему. Рассказ однорукого сталкера тронул зрителей, последовало много вопросов из зала и телефонных звонков. Заместитель начальника управления социальной политики Новосибирского округа пообещал похлопотать о пенсии для Старого и об улучшении его жилищных условий. На том же ток-шоу выступил сам доктор Пильман. Непотопляемый патриарх Посещения поведал, что лингам, добытый Старым, не так-то прост, как кажется. По словам Пильмана, профессор новосибирского Института погорячился, раскритиковав находку; одумавшись, ученый муж извлек лингам из мусорного бака и в ходе лабораторных тестов выяснил, что предмет изготовлен из материала, который можно получить только в условиях невесомости. Затем выступил какой-то известный уфолог, который высказал теорию, что создатели Зон Посещения имели, по всей видимости, антропоморфную природу, поскольку использовали лингамы. В студии завязался горячий спор. Но Старому эти околонаучные разговоры были неинтересны, их он вволю наслушался во время работы в Институте. Он сидел в кресле, щурился на свет софитов и думал, что Зона, а может – сама жизнь, надула его в очередной раз.
По дороге в Искитим Старый сильно напился. Нечистый на руку попутчик в безымянной забегаловке на безымянной вокзальной станции подсыпал ему в рюмку клофелин и присвоил нехитрые стариковские пожитки.
Старый очнулся где-то за Уралом. Ни вещей, ни паспорта, ни денег, ни билета. В линейном отделе милиции развели руками: мол, ничем помочь не можем, было – да сплыло, таких, как ты, знаешь сколько мы повидали?
Несколько лет Старый бомжевал, пытаясь одолеть просторы нашей необъятной страны или своим ходом, или на случайном транспорте. Зарабатывал на жизнь, собирая бутылки или прося милостыню.
В 1998 году он вернулся в свою исктимскую хибару насквозь больным, пропитым, дряхлым и абсолютно чокнутым старикашкой. После нескольких дней возлияний он снова засобирался в Зону, хотя местные мужики его отговаривали, как могли. Все понимали, что следующая ходка будет для Старого последней, но переупрямить однорукого осла оказалось невозможно.
Уходя поздним осенним вечером, Старый подозвал своего юного соседа – начинающего сталкера по прозвищу Шустрый – и сказал пацану горячечным шепотом: «„Трубка“ – есть сосуд истины, наполненный золотом света благодати! Крепко запомни это!»
Шустрый только покрутил пальцем у виска и умчался по своим делишкам. В те годы он быстро бегал и постоянно куда-то торопился.
Старый сгинул. Стал одним из многих без вести пропавших.
Да и Шустрого давно уже нет.
Вот такая вот песня.

Часть третья

Не удается договориться с Ангелиной. Мы окончательно потеряли общий язык.
У всех мутантов какая-то проблема с восприятием высоты. В этом они родственны «зеленке». Лестницы в нашем доме становятся для них непреодолимой преградой.
Но только не для Ангелины. Она карабкается по ступеням. Ночью ей почти удалось подняться на мой третий этаж. Я ткнул ей в глаз лыжной палкой, и Ангелина превратилась в дым. Мутант!..
У меня заканчиваются вода и шоколадки. Пью из крана в джакузи, но вода ржавая и невкусная. Она может быть зараженной. Стать мутантом? Это в мои планы не входит!
Зато я забрал артефакт из Паркетного зала.
Он очень красив и согревает меня золотым теплом, я как будто стал больше знать и понимать.
Скоро мне придется стать сталкером. Или умереть.
Впрочем, сталкеры тоже долго не живут.
Невелик выбор, да?
«Куда уводят мутанты». Недописанная книга Виталика Шимченко

Глава девятая

7 сентября 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, 
особняк сенатора Шимченко 

Садовников сидел верхом на сенаторском заборе и изучал особняк.
Трехэтажный домишко с тяжелой мансардной крышей ему не понравился с самого начала. Даже когда здесь еще не было Зоны, жилище миллионера излучало темные флюиды и казалось натуральной Обителью Зла. Теперь же оно стало еще страшнее, и его мрачная аура подавляла.
Пропорции исказились, правильные геометрические формы поплыли, как оплывает догорающая свеча. Теперь на фасаде и на крыше трудно было найти хотя бы одну прямую линию: все изгибалось, бугрилось, сливалось.
Двор изменился тоже. Прямо напротив крыльца просматривался силуэт вдавленного в бетон автомобиля. Это поработала «комариная плешь». Клумбы, окруженные концентрическими кругами «порчи», пестрели необычайно праздничными растениями и изумрудной травой – они походили на свежие могильные холмики, засыпанные неживыми цветами. В чаше фонтана отблескивала, словно ртуть, какая-то жидкость. Вряд ли это была вода. Купидон, из которого должны были изливаться искристые струи, потемнел от жирной копоти. Черты его ангельского лика заострились, теперь гипсовая фигурка походила скорее на обрюзгшего демона с недоразвитыми крыльцами, чем на символ любви.
Садовников пополз по забору, словно паук. Стала видна буйная зелень ботанического сада. В эту ходку сталкер подобрался к особняку с востока – двигаясь параллельно руслу Шадрихи и не рискуя больше проверять удачу в непроходимой аномалии.
Красно-желтое солнце, чей раздутый диск был бы более уместен над дюнами австралийской пустыни, чем над тайгой, клонилось к закату. Следующим утром Садовников планировал выдвинуться в обратную дорогу. Разведает, разнюхает окрестности, чтоб было честь по чести, – и назад. Задачу проникнуть внутрь особняка перед ним никто не ставил – и слава богу! Ведь коню понятно, что хоромы Шимченко – гиблое место. Ни один сталкер не подойдет к ним по доброй воле…

* * * 

На крыше гаража Садовников внезапно увидел человека в камуфляжном комбезе: тот жевал бутерброд и легкомысленно болтал босыми ногами в воздухе, сидя на самом краю. Рюкзак, берцы и карабин «сайга» были свалены в кучу у него за спиной. Человек тоже заметил сталкера. После небольшой заминки он встал и замахал руками, точно собрался упорхнуть.
– Костыль! Это ты, дружбан, или мне мерещится?
Садовников прищурился: вихрастая голова, суетливые жесты, показная – даже если никто не смотрит – небрежность в движениях. Кучерявый! Еще один завсегдатай «Радианта», честный, насколько это возможно, сталкер, грандиозный жлоб и любитель женщин.
– Какие люди и без охраны, Кучерявый! – откликнулся Садовников. – Чего здесь забыл?
– Я? – Кучерявый ткнул себя бутербродом в грудь. – Известное дело – за хабаром! Кстати, «пустышку» с тобой потянем? А то мне одному – никак. Не восемнадцать лет.
– Легко! – ответил Садовников, подползая поближе к гаражу. – Пятьдесят на пятьдесят?
Кучерявый задумался, а потом кивнул:
– Ну ладно! Все равно в одиночку я «пустышку» не выкачу. Зачем хабару пропадать?
Садовников подобрался к гаражу еще ближе.
– Что ты там на карачках ползаешь? – удивился Кучерявый. – Встань и иди! Этот забор широкий, как проспект!
– Ты же знаешь, у меня нога, – проговорил Садовников.
– А, точно! – Кучерявый умял бутерброд, пропихнув в рот невмещающуюся корочку хлеба пальцем, сказал, жуя: – Как же ты тогда «пустышку» потянешь? Не потянешь ведь. Пусть лучше лежит.
Садовников потянулся и сжал пальцы на узловатой ветви дуба-исполина, чей ствол шершавой колонной выпирал из-за гаража. Перебрался на ветвь, а с нее – спрыгнул на крышу, да так, что металлочерепица громыхнула под ногами.
– Тише, блин! – Кучерявый показал большим пальцем на видеокамеру, которая была установлена на примыкающей к гаражу стене особняка. Объектив камеры уставился рыбьим глазом на Садовникова.
– Чего вылупилась? – Он выхватил из-за спины трость и разбил стеклянное око одним точным ударом.
Кучерявый неодобрительно крякнул. Принялся натягивать на мохнатые, как у хоббита, ступни сушившиеся на прогретой черепице носки.
– Где «пустышка»? – спросил Садовников, присаживаясь.
– В гараже, прямо под нами, – сообщил Кучерявый, он уже надел носки и потянулся к берцам.
Садовников лег на черепицу и, свесив голову, посмотрел во двор. Ворота гаража были приоткрыты, из полутемного пространства за ними веяло запахом горячего железа, бензина и тухлятины.
– Там она, – повторил Кучерявый. – Искушает, гадина.
– Как жена? Родители? – спросил Садовников. Раз-два – и он уже повис на руках. До земли оставалось не больше метра. На сей раз удалось спрыгнуть мягко, и больная нога не подвела.
– Лучше, Костыль, не спрашивай. Жена свихнулась на вегетарианстве, – пожаловался Кучерявый, подходя к краю крыши. – Сама ничего не ест, кроме кашек и травок, и для меня отказывается готовить. Мол, вот овсянка, вот йогурт с лактобактериями, вот пророщенная соя, вот брокколи. Хочешь – ешь, хочешь – смотри. И, мол, не желает она больше видеть «трупы» животных в своем холодильнике и на своей кухне.
– Зря она так, – сказал Садовников, осторожно приоткрывая тростью ворота. Зазор между створками увеличился вдвое, запах тухлятины стал сильнее во сто крат. – Мужик должен хорошо питаться. Ты же все-таки работаешь. – Сталкер закрыл лицо одноразовым противопылевым респиратором.
– Вот и я говорю – свинство, – согласился Кучерявый. – В Зону хожу, хабар добываю, как проклятый. Ремонт в квартире закончил, за дачу взялся. И как же меня так угораздило? У всех бабы, как бабы, а у меня – не понос, так золотуха. Хорошо, в «Радианте» всегда можно заказать сковородку мяса. А у тебя, Костыль, как дела со своей?
– Никак. У нас «холодная война». – Садовников шагнул за ворота. Сразу же в глаза бросился раздутый труп в неброской сталкерской одежонке – он лежал на капоте черного «мерседеса» представительского класса и выглядел так, будто причиной смерти послужили несколько ударов «тупым тяжелым предметом». Скорее всего – кувалдой.
– У всех одни и те же проблемы, – вздохнул Кучерявый и принялся, кряхтя, спускаться с крыши.
– Кто-то из наших? – с сомнением спросил Садовников. И без того разбитое, посиневшее лицо покойника было закрыто слипшимися волосами.
– А черт его… тут без анализа ДНК не обойтись. – Кучерявый спрыгнул и по-обезьяньи присел, уперев кулаки в бетон подъездной дорожки. – Слышишь, Костыль. Пошел вчера в «Стройматериалы» на Крупской, хотел купить душевую кабинку для дачи… – Он встал, отряхнул ладони.
– И что? – полюбопытствовал Садовников, продолжая изучать гараж.
Тут было вдоволь свободного места. В острых лучах солнца кружила вальс пыль, стеллажи ломились от емкостей с маслами и техническими жидкостями. Стояли ровными рядами пластиковые ящики с инструментами. Из темного угла недружелюбно глядел хромированными фарами джип Гопы. Место для еще одного автомобиля пустовало. Странно, но снаружи казалось, что гараж куда меньшего размера.
– Что-что… – проворчал Кучерявый, открывая ворота еще шире. – Простая кабинка – двенадцать «штук», а с минимальными наворотами – все двадцать. Представляешь, ну? Курс доллара упал, как мокрые штаны с ног, но ни один торгаш почему-то не сказал, мол, а давайте, друзья, снизим цены на четверть!
Садовников заглянул в свободную смотровую яму. На дне тускло отсвечивала «пустышка». Хабар не самый бросовый и дорогостоящий, но верный. За него всегда можно получить копейку. В Институте на основе технологии «пустышек» «калоши», что ли, новые разрабатывали.
Хлопнула дверь особняка. Да так громко, что могло показаться, будто это грянул выстрел. Во дворе зашумело. Десятки подошв зашаркали по бетону.
Кучерявый глухо ругнулся, а потом схватился за створку ворот и с места рванул вверх – был и нет. Садовников услышал, как берцы коллеги-сталкера загрохотали по металлочерепице. Сам он, недолго думая, спрыгнул в яму с «пустышкой». Задетый артефакт вскружился, словно юла, цепляя стены ямы и высекая из бетона искры.
Перед воротами гаража загудело. Этот протяжный «ом-м-м» наводил на тревожные мысли о рое рассерженных шершней или о суровых буддийских монахах, владеющих кунг-фу. Садовников приготовил к бою ПМ и забился, затаив дыхание, в дальнюю торцевую часть ямы. Внезапно стало припекать, причем – не по-детски. Сталкер поднял взгляд: над ямой колыхалось горячее марево. Садовников мгновенно покрылся испариной.
Это походило на бродячую «жарку», только было чем-то другим – новым, неизвестным. И от этого – еще более пугающим и опасным.
Тревожный гул у ворот неожиданно утонул в другом пугающем звуке: у «мерседеса» и джипа одновременно завелись двигатели. Вспыхнули фары, затопив гараж обжигающе-ярким сиянием. Над ямой поплыли клубы удушливого дыма.
Следом стало что-то происходить с «пустышкой». Оба ее диска принялись вращаться в разные стороны, а пустота между ними – заполняться синим неоновым светом.
Садовников уловил рядом движение и едва не пальнул от неожиданности. Что-то прокатилось, гремя железом, по «мерседесу», затем грузно упало на пол. В тот же момент сталкера накрыла волна столь невыносимой вони, что он едва не потерял сознание. Хлынули слезы, дыхание сперло.
Над головой жалобно замычали. Что-то протащили по полу, а затем створки ворот протяжно заскрипели.
Сталкер выглянул из ямы и наткнулся на ошалевший и даже напуганный взгляд ожившего мертвеца, которого некто волок из гаража за ноги. Мертвец тщетно, ломая ногти, пытался зацепиться почерневшими пальцами за бетон. За ним оставался темный и зловонный след из лоскутов одежды и кусков отвалившейся плоти.
Кто взял мертвяка на буксир – Садовников так и не разглядел. Он успел увидеть лишь стену из плотного горячего марева, текущего к особняку.
Через какое-то время Садовников услышал, как снова хлопнула дверь. Двигатели автомобилей зачихали, а потом заглохли. Выждав для верности еще немного, сталкер выбрался из ямы, а потом – выскользнул за ворота. После насыщенной трупным запахом и выхлопными газами атмосферы вечерний воздух казался сладким и пьянящим.
– Руку давай! – просипел громким шепотом Кучерявый.
Но Садовников сначала передал ему на крышу трость, а уже потом потянулся рукой.
– Я вот что подумал, – сказал Кучерявый, помогая Садовникову взобраться. – Куплю-ка кабинку за двадцать тысяч – с подсветкой и радио, – зачем экономить на себе?
– А я бы все-таки взял за двенадцать, – возразил Садовников. – Какого, спрашивается, платить целых восемь тысяч за диодную подсветку и радио?
Кучерявый насупился.
– Там же еще будет смеситель… и боковые панели будут… В общем, это моя кабинка, и мне решать. А ты бери себе за двенадцать, если так хочешь.
– Ладно, – не стал спорить Садовников. – А ты видел, кто на нас напал?
– Нет. – Кучерявый пожал плечами. – Я лег на пузо и постарался стать тараканом – плоским и незаметным. Голову не поднимал, считал овец.
– Кого-кого считал? – удивился Садовников.
– Овец. – Кучерявый покраснел. – Я всегда так делаю в Зоне, когда нужно переждать что-то леденящее душу.
– М-да, – произнес Садовников и лег на спину. Над ним было вечернее пепельно-синее небо Зоны. Хотелось курить, но «чуйка» подсказывала, что это было бы небезопасно. То, что утащило мертвяка, – рядом. И, возможно, оно все еще голодно.
– Я вот что подумал, Костыль. – Кучерявый присел рядом. – Черт с ней – с «пустышкой», не потянем мы ее. Я уже пошуршал по окрестностям, – он потянулся к рюкзаку, – набрал всяко-разно безделушек. Тут у меня и «черные брызги», и «бродячие волдыри», и «заводные ложки». Слушай, а может, мне взять нормальную кабинку – «штук» за тридцать? С дополнительными форсунками и разными режимами душа? Как думаешь?
– Я думаю, убираться надо отсюда, – ответил Садовников. – Я планировал уйти с рассветом, но не лежит у меня душа к этому месту. Давай, пока не совсем стемнело – руки в ноги и валим отсюда.
– Да, но есть «но». – Кучерявый почесал макушку, задумчиво поглядел на приставшие к пальцу волосы. – Если я продам «пустышку» из гаража, то смогу купить еще и новый кафель на пол. Мы с женой выбирали недавно, нам понравился с фактурой в виде морской гальки.
Садовников вздохнул. О том, что «пустышка» стала «полной», а значит – ее цена выросла раз так в десять, он решил пока не говорить: незачем раззадоривать и без того громко квакающую внутреннюю жабу Кучерявого. Кроме того, он, быть может, сам заберет артефакт, если хромая судьба когда-нибудь опять забросит к сенаторскому жилищу.
– Идем уже! – Садовников хлопнул приятеля-сталкера по плечу, покосился на особняк, который как будто замер в тревожном ожидании, затем по ветке перебрался на забор. Кучерявый надел рюкзак – тот на вид был тяжелым – и поплелся за Садовниковым.
Едва они собрались перемахнуть на другую сторону, как во дворе перед особняком что-то грюкнуло. Сталкеры затаились. Почти сразу же раздался громкий шепот.
– Ай, блин! Ну чтоб тебя! Это что? Нет-нет! Да ну на фиг! Нет…
Казалось, что бормотавший был бы рад заорать в голос, но прижитые с годами правила поведения в Зоне не позволяли совсем потерять над собой контроль.
Садовников и Кучерявый переглянулись. Со стороны двора опять донесся шепот:
– Костыль! Костыльчик! Я знаю, ты где-то здесь. Я тебя видел. Помоги, брат! Это я – Горбатый! Я вляпался по уши! Помоги!
– Горбатый! – Кучерявый округлил глаза. – Надо помочь! Он мне полторы тысячи должен!
Садовников вздохнул: Горбатого почти все недолюбливали. Он частенько направлял жаждущую сталкерской романтики молодежь в Зону гиблыми тропами. Перед этим, само собой, Горбатый брал с салаг плату за консультации. Говорят, что он также не гнушался обыскивать карманы и рюкзаки покойников, хотя, возможно, это были лишь наветы.
Вообще, здесь имелось над чем поразмыслить. Садовников предполагал, что к особняку мало кто рискнет сунуть нос. В итоге – в одной точке пространства-времени сошлись три сталкера-одиночки, что было само по себе большой редкостью.
И еще Садовникова напрягало, что Горбатый увидел его, а он – нет. Так можно было и пулю в затылок схлопотать, – говорят, водились за Горбатым и такие грешки.
Но помочь брату-сталкеру, угодившему в переплет, – святое дело. Если они с Кучерявым отвернутся от попавшего в беду, и об этом узнают завсегдатаи «Радианта»… Вряд ли кто-то вздумает укорять их вслух, но никто больше не сядет с ними за один столик, не одолжит денег и не станет отмазывать от ментов, если те вдруг выйдут на след.
Поразмыслив, Садовников невольно произнес фразу, которая подошла бы больше герою голливудского боевика, чем скромному сталкеру из российской глубинки:
– Слишком стар я стал для этого дерьма.
Они двинули по забору, приближаясь к источнику шума. Причем Кучерявый шел в рост по узкому ребру бетонной плиты, а Садовников полз следом на четвереньках, как пес. Наверняка со стороны это выглядело комично, но Горбатому было не до шуток: он по пояс провалился в «зыбучий камень», которым стал двор возле главных ворот.
– Привет, Горбатый, – бросил вполголоса Садовников, садясь на забор. – Как оно? Трещат орешки?
– Вот так встреча! – Кучерявый присел рядом с Садовниковым и зашарил взглядом по бетонке, определяя границу аномалии. – Чего же ты, балда, гайку не бросил?
– Здорово, коли не шутите, – ответил Горбатый, ворочаясь в камне, словно муравей в капле сиропа. – Я кинул… только… вот… – Он потянулся рукой и указал на гайку, которая лежала незыблемо. Очевидно – на самой кромке нормального бетона. – Спрыгнул просто косо. Бывает. Поможете мне, мужики, а?
Кучерявый сиганул, как заправской десантник, – точно к гайке. Угодил одним каблуком в «зыбучку», замахал руками, борясь за равновесие, но удержался.
– Костыль!
Садовников спрыгивать не стал, просто швырнул Кучерявому свою трость, а тот уже выудил Горбатого, словно сома-мутанта из речки.
«Чуйка» нашептывала хромому сталкеру, что каждая секунда промедления может грозить смертельной опасностью. Он старался не думать о том неведомом, что поселилось в особняке, ведь Зона, словно шутки ради, делает мысли материальными.
Пока Кучерявый и Горбатый возились, обмениваясь прибаутками и колкостями, Садовников смотрел во все глаза на дом с аномалиями. Ему казалось, что неравномерно густеющий сумрак обтекает особняк, словно дым. В медленно плывущих клубах концентрировалась нечеловеческая, потусторонняя злоба, направленная на все, чего не коснулись спровоцированные Посещением изменения.
Горбатый собирался влезть в дом сенатора. Но отнюдь не за хабаром привела его сталкерская удача.
– Ювелирные изделия, драгоценности, – он начал загибать корявые пальцы, – предметы старины, возможно – наличные. Пацаны, айда вместе грабить награбленное! Нутром чую – на всех хватит!
Горбатый – есть Горбатый. Все у него не как у людей.
– Некогда объяснять! – прошипел Кучерявый, поглядывая на входную дверь особняка. – Если хочешь жить – в дом не суйся!
– Шевелитесь, мужики! – прикрикнул Садовников и подал Горбатому руку. Втянул его на забор, а затем вместе с ним помог взобраться Кучерявому.
– А ты чего здесь делаешь, Костыль? – Горбатый обдал Садовникова запахом чеснока, дешевого курева и гнилых зубов. – Ты же вроде не ходок на большие расстояния?
– Какая тебе разница? – проворчал Садовников. – Просто благодари нас каждую секунду за спасение и дыши в сторонку.
Горбатый задумался, пытаясь понять – обидеться ли ему сразу или лучше запомнить и отомстить в будущем.
В доме зажегся свет. Причем сразу на всех этажах. Тут же засияло и наружное освещение. Двор рассекли пугающие тени.
– Хе-хе, – ухмыльнулся Кучерявый. – А чего вы заморгали? Это автоматика сработала. В определенное время включаются все огни. Я в кино видел, богатеи любят такие фокусы.
– В каком еще кино? – удивился Садовников.
– В этом… э… – Кучерявый почесал затылок, вспоминая. – «Один дома»!
У Садовникова на миг отлегло от сердца. Но только на миг. Потому что он увидел в освещенных окнах силуэты. И силуэтов было много. Какие-то люди собрались перед окнами первого этажа, положив на стекло ладони. И в неверном освещении, в клубящемся сумраке, казалось, будто на темных пятнах их лиц светятся похожие на прорези глаза.
– Ох, ешкин кот! – Горбатый шарахнулся, едва не кувыркнувшись с забора. – А я собирался туда забраться! Выходит, мужики, вы меня дважды спасли!
– Цыплят по осени считают, – хмуро проговорил Садовников, имея в виду, что они еще в глубине Новой Зоны, и до Периметра – пилить и пилить. Не факт, что не придется спасать в третий, четвертый – и так далее – разы.
– Я вот что подумал, – подал голос Кучерявый. – Втроем-то мы точно «пустышку» потянем.
Садовников подавил желание огреть его по голове палкой.
– Серьезно, – продолжил Кучерявый. – Подождем в лесу до утра – у меня, кстати, шахматы с собой есть, – а потом заберем хабар. Чего с пустыми руками уходить? – Сказав это, он встряхнул свой и без того набитый артефактами рюкзак.
– Забудь ты о «пустышке»! – прошипел Садовников, а потом махнул рукой: – Впрочем, черт с тобой… поступай как знаешь – не маленький. А я ухожу.
Он отвернулся от особняка и тут же увидел цепочку тусклых малиновых огоньков, приближающихся со стороны леса.
– Хорошо тебе, Костыль, – заканючил Кучерявый. – У тебя же нету дачи, которую нужно ремонтировать…
– Шухер, пацаны! – перебил его Садовников. – К нам гости!
Они шли, курили, подзадоривали друг друга руганью, бряцали оружием. Скорее всего – бандиты. Садовников никого не узнал, но в темноте глаза могли и подвести.
Сталкеры, точно обменявшись телепатическими сигналами, молча и слаженно вернулись на крышу гаража. У Садовникова возникло ощущение, будто он оказался в замкнутом круге повторяющегося кошмарного сновидения. Следом пришло заражающее отчаянием и тоской предчувствие, что он никогда не выберется из проклятого поместья Шимченко.
– «Пустышка»! – прошептал, точно заговорщик, Кучерявый и показал пальцем на металлочерепицу под ногами. Горбатый проявил интерес лишь из вежливости, с инстинктом самосохранения у него явно было получше, чем у Кучерявого.
– Что ты заладил – «пустышка»-«пустышка»! – пробурчал Садовников. – Как Старый со своей «трубкой»!
Горбатый ругнулся, а потом крепко впился ногтями Садовникову в плечо.
– Не поминай Старого в Зоне! – просипел он, распространяя чесночно-кариозный аромат. – Никто не знает, что с ним произошло!
Что верно – то верно. Садовников молча стряхнул руку Горбатого и решил впредь помалкивать. Захочется Кучерявому гробануться ради пары лишних квадратных метров кафеля и гидробокса с подсветкой – его право.
Тем временем перед главными воротами наметилась движуха. Сталкерам с их позиции на гараже не было видно, что именно там происходило, но понять суть оказалось немудрено, благо звуковое сопровождение вышло красноречивым.
Бандиты не особенно таились. Скорее всего, их привело к «домику» сенатора желание подобрать то, что плохо лежит. В общем, они руководствовались теми же резонами, что и Горбатый.
Не мудрствуя лукаво, бандиты взорвали главные ворота. Грохот заставил сталкеров вжаться в крышу, Садовников даже подумал, что от сотрясения часть особняка обрушится им на головы.
Не обрушилась.
Послышался мерзкий скрип сминаемого гармошкой металла – это одна из выбитых створок угодила в «комариную плешь». Кто-то разразился отборной бранью – вляпался, очевидно, в «зыбучий камень». Его ругань подхватили несколько голосов – так неудачник был извлечен из аномалии. Следом влажно чавкнуло, и голоса на несколько мгновений словно отсекло гильотиной. Характерный звук того, что в «комариную плешь» угодило человеческое тело, было трудно спутать с чем-то иным.
И снова – ругань, мат, подначки. Бряцание железа и шарканье подошв.
Хлопнула входная дверь.
Сталкеры затаили дыхание. Садовников стиснул пальцы на рукояти пистолета.
Шли минуты, тишина наматывала натянутые нервы на зубчатые колеса. Из особняка не доносилось ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни выстрелов. В душе Садовников предпочел бы услышать пальбу. Это было бы ожидаемо, нормально в условиях Зоны, хотя в большинстве случаев и бесполезно.
Повеяло теплым ветерком. Слишком уж теплым для сгустившейся ночи. Садовников и Кучерявый переглянулись, а Горбатый что-то прошипел и махнул рукой – мол, глядите. Над крышей возникли языки бледного света, похожие на газовые факелы пугающих размеров. Свет мерцал, роняя на двор, на окружающие особняк строения и на лица сталкеров лиловые отблески. Наверное, это был атмосферный эффект, вроде огней святого Эльма. Но самым странным оказалось то, что в этом мертвенном свете сталкеры явственно увидели тончайшую стеклянистую пленку, покрывающую стены особняка. И под этой пленкой происходили какие-то процессы: перетекали гнойные соки, а вместе с ними – похожие на мельчайшую фосфоресцирующую пыль образования.
Садовников понял, что особняк перестал быть объектом пусть и находящимся на территории Зоны, но все еще принадлежащим миру людей.
Теперь это здание – лишь с большого расстояния похожая на оригинал подделка. Нечто живое. Возможно – не просто аномалия, возможно – нечто более сложное по своей природе и с более важными функциями.
Возможно – нервный центр Расширения. Или – его сердце.
Мысли Садовникова метались между прошлым, настоящим и возможным будущем.
Аномальная сосна украшена мишурой и игрушками. Она выглядит словно маньяк-убийца в костюме клоуна.
Блеск неведомого артефакта, самозародившегося среди коробок с подарками.
Золотой блеск… Проникающий прямо в душу. Дарящий ощущение детского чистого восторга, тепла и безопасности.
«Не вздумай его присвоить, это мой бесценный подарочек на Новый год!» – бормотал Шимченко-младший совсем недетским голосом, в одно мгновение преображаясь из безобидного рохли в фанатика с пылающим взглядом.
«Как странно, – подумал Садовников, устало закрывая глаза. – Одна нелепость породила целую цепь событий, которые можно назвать аномальными даже для Зоны».
Садовников не мог понять, кто посеял это зерно.
Он, когда вынес за Периметр нечто, внешне напоминающее сосну? Да-да, только напоминающее, вот как это трехэтажное образование сейчас притворяется особняком сенатора.
Или Виталик, в чьем одержимом Зоной разуме появилась сумасбродная идея?
«Чуйка» говорила Садовникову, что зерно – Зерно Зоны – проросло, однако урожай еще не снят.
В этом месте, в измененном особняке, в молчаливых силуэтах, взирающих из окон, скрывался не до конца реализованный темный потенциал.
Котел закипал, но до взрыва еще было время.
– Хабардал… хабардал… – задумчиво проговорил Садовников.
Сталкеры уставились на него в немом изумлении. Кучерявый сунул руку в рюкзак, вынул самую маленькую горошину «черных брызг» и вложил Садовникову в ладонь.
– Ну… держи, раз надо… – промямлил он, осилив врожденную жадность.
Садовников тряхнул головой, выныривая из бездонного и темного океана мыслей. С удивлением посмотрел на теплый шарик в ладони.
– Надо-надо… – Он вернул хабаринку Кучерявому. – Валить отсюда надо!
– Да, – поддержал его Горбатый. – Те уже вряд ли выйдут наружу.
Однако через миг они услышали, как вкрадчиво скрипнула входная дверь. Звук был жалобным и нерешительным. Ничего в нем не было от тех самоуверенных хлопков, которые доносились ранее.
Пахнуло горелым мясом. Да так резко, что сталкеры одновременно сплюнули.
Кто-то пошел, припадая на обе ноги, через двор. Вляпался в «зыбучку», запричитал тонко и полоумно, затем все же смог выбраться. Двинул дальше – через выбитые ворота наружу.
Сталкеры, не сговариваясь, рванули с крыши на забор. С новой позиции они увидели бредущего шатающейся походкой человека. Он шел, словно наперекор ураганному ветру, к темнеющему лесу.
Садовников спрыгнул с забора. Глухо рыкнул, когда больную ногу прошила раскаленная спица боли. За ним последовали остальные. Горбатый метнул гайку и выявил притаившуюся в траве «микроволновку»: над аномалией на несколько секунд разыгралось светопреставление из трескучих молний.
Сталкеры догнали бредущего человека в два счета. Тот, не оглядываясь, молча пер к лесу. Слышалось его натужное, свистящее дыхание. Рядом с ним запах горелого мяса был просто невыносим.
И неудивительно: одежда на бандите пестрела прожженными дырами и дымилась. Его волосы сгорели почти полностью: уцелели несколько редких седых прядей на макушке и на затылке. Лицо выглядело еще хуже – это была маска из мертвого, вареного мяса, на которой остались живыми лишь лихорадочно блестящие, полностью безумные глаза. Кончик носа и уши почернели, как темнеют края передержанного в духовке пирога.
– Стой, братуха, стой! – Кучерявый придержал бандита за плечо, и тот мгновенно сбился с шагу, завалился на бок, словно выведенная из равновесия конструкция.
Сталкеры подхватили его с двух сторон, не дав обваренному рухнуть. Аккуратно уложили на траву, затем переглянулись: было ясно, что раненый человек больше не жилец. Агония уже выгибала ему спину, вытягивала ноги, раздирала обожженный рот.
– Что там случилось? – спросил Садовников, присаживаясь рядом и заглядывая в вытаращенные глаза. – Что внутри особняка?
На миг безумие отступило. Во взгляде бандита появилась искра разума.
– Вечеринка… там вечеринка… – с трудом проговорил он, а потом протянул к Садовникову руку, схватил сталкера за грудки и прохрипел по слову: – Они! Едят! Людей!
Садовников обернулся. В освещенном окне третьего этажа застыла одинокая фигура.

* * * 

9 сентября 2015 г. 
Москва – Искитим 

Когда Шимченко позвонил Филе поздней ночью, тот не спал.
Сукин сын практически никогда не спал. Этой ночью он читал, посмеиваясь, рукопись Костыля, добытую без особых сложностей домушником, находящимся на службе у «ленинских». Сталкер даже не понял, что его «обокрали» – скачали файлы с домашнего компьютера на переносной винчестер.
– Что нового? – поинтересовался сенатор, развалившись на широкой кровати в своей московской квартире. Диана, сидя на полу в неглиже, массировала ему ступни.
– Придумал слоган предвыборной кампании, – похвастался Филя. – «Счастья всем даром, и пусть никто не уйдет обиженным!»
– Хм… – Сенатор посмотрел в потолок. – Филя, у нас не брачное агентство. Людям нужна стабильность, уверенность в завтрашнем дне, а счастье – дело наживное. К тому же это вроде где-то уже было.
– Да ну! – захихикал Филя. – Это я придумал! Честное слово, шеф! Ну правда – я!
– А как наш особый сотрудник предвыборного штаба? – Шимченко имел в виду Садовникова. Он подозревал, что его телефон прослушивают. Да и Диане необязательно быть в курсе всех искитимских заморочек. – Побывал в провинции?
– Побывал, – быстро ответил Филя.
– Ну и?
Филя призадумался, как бы изложить доклад сталкера, не называя вещи своими именами.
– В провинции, как всегда, беда, – начал он осторожно. – С дорогами плохо. Осталась одна, и та – в колдобинах. Как существует тамошний предвыборный штаб – сказать трудно, но он есть. Наш человек его посетил. Увидел множество шпионов конкурентов и просто – провокаторов. Несмотря на труднодоступность, все прут туда, словно медом намазано. И каждый норовит что-то украсть.
– Да ты что! – Шимченко почесал волосатую грудь. – Какой тревожный сигнал… наш человек так и сказал?
– Да.
– Надо же – какой честный…
– Только, шеф… эмм…
– Что еще?
– Наш честный человек отказывается продолжать работу в провинции. Говорит, условия неподходящие. Испугали его местные гопники. Говорит, ни шагу туда больше.
Шимченко сел.
– Какие гопники? Что ты несешь? – зашипел он в трубку, глядя в побледневшее лицо Дианы. – Слушай сюда! Наш честный человек не имеет права выйти из игры накануне выборов. Пусть старается не для себя, а для Новосибирска, для Искитима, для всего округа!
– Понял, шеф. – Филя потянулся к финке. – Я научу его родину любить.
В голову сенатора пришла неожиданная мысль.
– Вместе научим, – сказал он уже спокойно. – Я приеду на несколько дней в Искитим. Надо разобраться с ситуацией на местах. Мы не имеем права потерять голоса сельчан.
– Понял, – на всякий случай сказал Филя. На самом деле он уже запутался в этой иносказательной беседе.
– Появилась ли информация о моем сыне? – внезапно без всяких словесных игр спросил Шимченко.
– Нет, – нехотя ответил Филя. – Честный человек сказал…
– Что сказал?
– Шансов ноль.
Шимченко откинулся на подушки, помассировал лицо ладонью.
– Я приеду… разберемся… – пробурчал он и отключил телефон.

Глава десятая

10 сентября 2015 г. 
Искитим 

Садовников пытался работать над книгой.
Но какая могла быть работа, если телефон битый час трезвонит, как ненормальный. Звонили с одного и того же незнакомого номера. Звонили уперто, настойчиво, с исступленностью человека, вознамерившегося пробить стену лбом.
Садовников вырубил телефон, но, как ни странно, легче от этого не стало. Теперь тревожная маята распирала его изнутри. Буквы на мониторе слипались, и приходилось прилагать усилие, чтоб хотя бы осмыслить написанное. О том, чтобы сочинить что-то толковое, и думать было тошно.
Сталкер придвинул мятый блокнот. Взял карандаш и размашисто написал:

«По одной из существующих теорий, „черные брызги“ являются гигантскими областями свернутого пространства, принявшие на Земле вид компактных трехмерных объектов. Отталкиваясь от этого допущения, можно предположить, что „трубка“ имеет сходную природу. „Трубка“ может быть своеобразным „рулоном“ пространства, который в определенных условиях стремится „развернуться“. Последствия – новое Расширение. „Черные брызги“ – это пространство, скованное сингулярностью. „Трубка“ – сингулярность в первые секунды после Большого взрыва. Этот процесс трудно описать общими словами, он относится к области физики, еще не открытой на Земле. Да, меня также смущает золотой свет, дарящий эйфорию, – эти заряженные энергией Расширения фотоны. В нем есть что-то божественное».

Садовников швырнул карандаш через комнату. Он не хотел связываться с «трубкой». Но, похоже, эта идея прекрасно чувствовала себя в его голове и занимала все больше и больше мыслей.
Чтобы отвлечься, Садовников включил телефон. Звонок раздался почти сразу.
– Алло? – буркнул сталкер.
– Это Анна Грабштатте.
– Кто? – машинально спросил сталкер, хотя перед глазами уже возник образ белокурой красавицы из UFOR. И не только из UFOR.
– Ты слышал. Ты выполнил мое поручение?
– Знаешь, что твоя фамилия в переводе с немецкого означает «могила»?
– Крайне полезная информация. Я, вообще-то, свободно говорю на четырех языках, к твоему сведению.
– Ты точно хочешь свести меня в могилу…
– Костыль! – В голосе Анны читалась неприкрытая ненависть.
– Я там был, душенька, – ответил, раскачиваясь на скрипящем стуле, Садовников. – То, о чем ты просишь, – решительно невыполнимо.
– Вот как? – Само собой, Анна не поверила.
– Невыполнимо, непроходимо, невозможно! – разжевал Садовников. – Странное дело: говоришь правду, а тебя за дурачка принимают. Обидно, блин. Видела бы ты особняк! Если где-то и существует ад, то это очень на него похоже! Соваться туда – верная смерть!
– Нам все равно нужны эти документы, – проговорила отмороженным голосом Анна. – Попробуй еще раз. Может, через окно как-то можно забраться. Я знаю, ты что-нибудь придумаешь. Ну ты же сталкер!
Садовников презрительно фыркнул.
– Кстати, прими соболезнования, – так же холодно проговорила Анна. – Девица с огнестрелом, – она ведь умерла.
На Садовникова словно вылили ведро ледяной воды. Чего-чего, а таких новостей он не ожидал. Честно говоря, Садовников даже не сильно беспокоился о судьбе сталкерши, полагая, что с ней непременно все будет хорошо, поскольку она оказалась в больнице.
– Умерла, склеила ласты, отбросила коньки, – не без удовольствия растолковала Анна. – Следственный комитет начал расследование обстоятельств. Огнестрел – он и в Африке огнестрел. И знаешь что, Костыль?
Садовников молчал. Он представлял, как Гаечку укрывают с головой белой простыней, а угрюмый хирург сдирает с рук окровавленные перчатки, наливает в стакан коньяку и закуривает.
– На ее одежде – твоя ДНК. Волосня, частицы кожи, кровь. Следакам остается забросить удочки в бандитскую среду, а потом сложить два и два. Найдется все: мотив, доказательства, свидетели. Сечешь тему? Или как там у вас говорят?
– Секу, – сухо прошелестел Садовников.
– Молодчина, – одобрила Анна, понимая, что в этот раз ей удалось уесть упрямого сталкера. – Добудь то, что требуется, и я позабочусь о твоем будущем: другая страна, домик, море, солидный счет. У тебя не так уж много времени, торопись, иначе за тобой придут. Ты слышишь?
– Да, – ответил Садовников, ощущая легкий ступор.
– У тебя три дня. Дольше сдерживать полицию не получится, полномочия миссии UFOR небезграничны, особенно в этой сфере.
– Ясно. Ладно, давай. – Не имея возможности «оседлать» ситуацию, Садовников спешил прекратить разговор. – Пока-пока.
– Пока, Костыль! – сказала с пренебрежительным смешком Анна и отключилась.
Садовников машинально покликал мышью, закрывая все окна, кроме одного – с фотографией Гаечки, скачанной из «Одноклассников». Ему нужно было обдумать, что делать дальше. Как и любой человек, пусть даже и не самый законопослушный, в критической ситуации он испытывал искушение обратиться за помощью к властям. Вызвонить, например, Шевцова. Рассказать ему об Анне, пусть контрразведка займется делом! А то пустили козлов в огород: прикрываясь мандатом ООН, так и смотрят, как бы засадить нож в спину…
Это было нетипичное фото Гаечки. Никаких розовых треников с надписью «LOVE» стразами на заднице. Никаких селфи на стрелах подъемных кранов или свисая вниз головой с балкона. Летнее светлое платье, туфли-лодочки на низком каблуке, в руках – цветущая ветвь сирени. Открытая улыбка, никаких татуировок, ни лишнего веса. Словно два разных человека. Садовникову очень нравилась эта фотография. Глядя на Гаечку сегодняшнюю, он всегда предполагал, что внутри нее жива вот эта милая девушка в платье и с трогательной сиренью. Нужен был минимум усилий, чтобы воскресить эту чистую Гаечкину ипостась. Но он не справился.
– Прости, – сказал Садовников, глядя в монитор. – Сделал все, что мог.
Он собрался смахнуть скупую мужскую слезу, а потом сбегать к Татарину за бутылкой, но неожиданно скрипнула дверь. В зал вошел, нагнувшись под притолокой, Большой: в новеньком спортивном костюме, белоснежных носках и шлепанцах.
– А с кем ты разговариваешь? – поинтересовался он, распространяя вокруг себя запах дорогой туалетной воды и пороховой гари.
Сталкер поспешил закрыть окно с фотографией.
– Ты как к себе домой заходишь, – констатировал он.
– Тебя «насяльник» вызывает. – Большой остановился перед прикрепленными к настенному ковру рисунками с Хабардалом и заново распечатанными фотографиями Гаечки. – Опа! Вот это иконостас!
– Филя пусть обломится, – ответил Садовников. – Я только-только из Зоны, отдыхаю.
– Да какой там Некро-Филя… – Большой покосился на сталкера. – Сам папик приехал из Москвы.
– Не пойду я больше к особняку! – с рвущимся наружу отчаянием проговорил Садовников. – Ну, честно, Антоха! Я же все рассказал Филе!
– Мое-то какое дело, – пожал плечами браток. – Папик хочет тебя видеть, так что надевай галстук-бабочку, хватай палку и прыгай в машину. Может, он премию собрался тебе выписать.
– Не могу я вот так идти на встречу с сенатором! – всплеснул руками Садовников, стараясь оттянуть неизбежное. – Мне бы принять ванну, выпить чашечку кофе…
– Нету у тебя никакой ванны, – беззлобно поправил его Большой. – Летний душ и тубзик на улице. Такие бабки на хабаре поднимаешь, а живешь как бомж. Фу быть таким.
– Я бы поднимал бабки на хабаре, вот только приходится прислуживать на побегушках у одного, мать его, олигарха, – пожаловался Садовников.
– Короче, Костыль! Не выноси мне мозг!
– Ладно-ладно. – Сталкер выбрался из-за компьютера, снял висящие на спинке стула джинсы, из карманов на пол посыпалась мелочь и пистолетные патроны. – Я быстро переоденусь. Присядь пока. Компот будешь?
– Не-а. Лучше простой воды.
– Вода на кухне в ведре.

* * * 

10 сентября 2015 г. 
Окрестности Старого Искитима 

Шимченко еще сильнее поседел и округлился с момента их первой встречи. Он рассеянно, играясь с телефоном, выслушал не слишком красноречивый доклад сталкера, а потом сказал, как отрезал:
– Ты пойдешь к особняку сегодня же.
Садовников почувствовал, что еще немного – и он собственноручно придушит этого хозяйчика. Мужик нагрешил с три короба, а теперь честнейший сталкер должен рисковать жизнью, чтобы подчищать за ним следы? Садовников посмотрел на Филю, тот сидел в дальнем углу, в разговор не встревал и делал вид, будто рассматривает индустриальный пейзаж за окном: они снова встречались в VIP-зале административного корпуса асфальтобетонного завода. Встретившись взглядом со сталкером, Филя несколько раз сдержанно кивнул, как бы говоря: да-да, все решено, и рыпаться смысла нет.
– Вы что о себе думаете? Я вам кто – раб лампы? Или раб кольца? – Садовников больше не запинался, как во время доклада. Злость выполола из его души сорняки сомнения, подобострастия, желания выслужиться за гонорар. А вместе с ними – излишнюю осторожность и дипломатичность. – Вы понимаете, что посылаете меня на верную смерть! И ради чего? Чего ради, спрашивается, мм? – Садовников, сверкая глазами, вглядывался поочередно в лица Шимченко и Фили. – Сын ваш – мне премного жаль, господин начальник, – но он мертв! Потому что особняк – одна большущая аномалия, вроде «комариной плеши»! Оказаться в поле ее действия – значит без вариантов сдохнуть!
Сенатор отреагировал на пассаж о сыне, лишь слегка подергав желваками.
– А лезть в пекло из-за каких-то ваших секретов? – продолжил, понизив голос, сталкер. – На кой оно мне надо? К тому же особняк – теперь вроде сейфа. Только его нельзя взломать. И ничего из него не извлечь. Ни-че-го.
Шимченко моргнул.
– Но все же, исходя из твоего доклада, один из бандитов смог выбраться из особняка, – холодно проговорил он. – Если смог один, то и другие найдут способ. А сталкеры – народ смекалистый.
Садовников хлопнул себя по коленям. В этом жесте читались и бессилие докричаться до здравого смысла, и отчаяние прервать цепочку нелепых событий и их последствий, которую он начал, отправившись в Зону за елкой.
– Я могу порекомендовать вам пару-тройку сталкеров, – сказал он усталым голосом.
– Геннадий. – Шимченко поглядел ему в глаза. – Тебя ведь так зовут, кажется? Давай вот что, Гена. Ты отведешь моих людей к особняку. И после того, как они выполнят поставленную задачу, поможешь им выбраться целыми за Периметр. Как расклад? Не слишком пыльно?
Такой вариант Садовников не обдумывал. Хотя смысла, конечно же, и здесь было немного: все равно те, кто сунется за порог дома с аномалиями, назад не выйдут. Только зря людей вести на погибель. И потом опять возвращаться с пустыми руками и снова держать ответ перед Шимченко, Анной, Шевцовым…
Однако в тот момент он посчитал, что это – единственный способ отделаться от сенатора и выиграть время. А там будет видно, что делать дальше. Может, действительно стоит уехать из Искитима, залечь где-нибудь на дно, благо Сибирь большая.
Сенатор ждал ответа, поигрывая мобильником.
– Только сопроводить ваших людей? – уточнил Садовников, пытливо приподняв бровь. – И в особняк я не захожу?
– Да. – Шимченко кивнул. – План именно такой. Мои люди знают, что делать. Ты – проводник. Они – спасатели.
– Но я должен еще раз предупредить – из этой затеи мало что выйдет. Ваши люди, скорее всего, не вернутся, я не собираюсь нести ответственность за их смерть.
Шимченко улыбнулся. Вымученная получилась улыбка, больше похожая на гримасу боли.
– С тобой пойдут подготовленные и мотивированные специалисты, которые осознают степень риска, – суховато проговорил сенатор.
Садовников поднял руки:
– Тогда ладно. Раз у вас все под контролем, я согласен.
– Прекрасно. – Шимченко пощелкал пальцем. – Филя! Отсыпь нашему сталкеру «горсть конфет».
Помощник сенатора с готовностью вынул из кармана пиджака туго набитый конверт.
– Это аванс, – сказал Шимченко, попутно фиксируя, что у сталкера при виде конверта рефлекторно расширились зрачки, участилось дыхание и задергался кадык. – Вернешься, отсыплем столько, что в Зону сможешь больше не ходить, – разве что из спортивного интереса или для фотоохоты.
– Звучит неплохо, – сказал Садовников. Конверт приятно распер карман джинсов. – Ну я домой? Соберусь, то-се… – Он уже представлял себя в умиротворяющей прохладе и полумраке зала «Радианта».
Шимченко покачал головой.
– Ты остаешься. Составь список в приемной. Большой раздобудет все и даже больше, прошу извинить за тавтологию. – Он чуть склонил голову и добавил убежденно: – Время работает против нас, Гена. Враги повсюду, и они клювом не щелкают, а ты – слишком ценная птица, чтобы мы тебя потеряли, когда развязка уже близка.
Сталкер и сенатор пожали руки, а после Садовников вышел.
Шимченко задумчиво посмотрел на свою ладонь. Филя поспешил к начальнику – окатил его руки антисептиком из баллончика.
– Сталкер стал слишком разговорчивым, – сказал сенатор, разглядывая влажные пальцы. – Он под влиянием наших доброжелателей.
– Понял, – быстро сказал Филя.
– Подыщи кого-нибудь еще.
Филя на секунду задумался, а потом кивнул.
– У меня как раз есть на примете человечек.

* * * 

Большой и Хыча не выглядели ни мотивированными, ни подготовленными. На их круглых лицах читалось хорошо знакомые Садовникову сомнения и нежелание стать разменными фигурами своего босса. Но оба братка привыкли подчиняться и блюсти закон стаи. Как оказалось, у них даже в мыслях не было каким-то образом саботировать приказ Шимченко. Садовников попытался прощупать почву, но быстро понял, что это бесполезно.
– Хорошая у вас тачка, – сказал он по дороге к Периметру. – Как думаете, сможем мы на ней быстро уехать от вашего сенатора?
Хыча, сидевший за рулем, заржал. А Большой со скрипом почесал коротко остриженный затылок и пустился в объяснения:
– С папиком это не проканает. Думаешь, почему тебя два раза привозили на асфальтный завод? Потому что, если опустить человека пятками в горячий битум, с ним становится очень легко договариваться.
– И на этих пятках потом далеко не убежишь, – вставил Хыча.
– Даже не в том дело. Твои-то копыта могут и пожалеть. – Большой ткнул Садовникова пальцем под ребра. – А вот, например, когда ты в последний раз звонил жене? Расстались вы или не расстались – какая разница? Где гарантии, что Некро-Филя в следующий раз не окунет в битум ее?
Садовников недоверчиво фыркнул.
– Ты Некро-Филю не знаешь, – бросил Большой и отвернулся к окну.
Дело в том, что Садовников как раз знал. Только не хотелось будоражить призраков прошлого, ни к чему это. Тем более – перед Зоной. Он успел убедить себя, что Филина страсть к расчлененке – дело дней давно минувших. Не может же успешный человек в солидном костюме, который выручает в трудный момент, подсовывая туго набитые конверты, одновременно быть кровавым маньяком.
Или может?
И все это время он, Садовников, закрывал глаза на очевидное, поскольку именно с Филиной руки приходилось кормиться последние полгода?
– Хабарда-а-ал… – задумчиво протянул сталкер.
В сердце разлилась тоска. Смерть Гаечки, вынужденный поход в Зону, невозможность переиграть Шимченко: душа металась, и в груди резонировало.

* * * 

Когда-то «Зебра» была частным мини-отелем для свингеров, затерянным в живописном лесу. Теперь же полосатая вывеска заведения поблекла, а двери и окна скрылись за ставнями из неструганых досок. Зона находилась в километре, если по прямой. То есть – рукой подать.
Хыча припарковал машину на окруженном лещиной бетонном пятачке. Садовников выбрался наружу. Сентябрьское солнце ярко светило сквозь пока еще пышные кроны. Свежий воздух исцелял от хронического похмелья и дурных мыслей. Птичье многоголосие намекало на то, что в этой жизни не все потеряно, и что на улице старого хромого сталкера еще может случиться праздник.
Но с Зоной пора было завязывать. «Чуйка» говорила, что он отбегал свое.
Большой отпер черный вход «Зебры», уверенно вошел внутрь заброшенного здания. Хыча вытащил из багажника три новеньких рюкзака. Загремел армейскими флягами, проверяя, сколько в каждой воды.
Садовников отошел к углу отеля, вынул мобильник и набрал номер, по которому не звонил уже сто лет. С полминуты он слушал длинные гудки, наблюдая, как Хыча разворачивает на бетоне камуфляжную сеть. Затем Оксанка ответила.
– Алло, – произнесла она насторожено.
– Это Геннадий, – сказал внезапно севшим голосом Садовников. – С тобой все в порядке?
– Со мной… что? – не поняла Оксанка.
– Все в порядке? – повторил сталкер, ковыряя тростью растрескавшийся бетон под ногами.
– Ты с дуба упал, Костыль? – удивилась Оксанка. – Это я-то в порядке? Я – брошенная женщина! Без своего жилья, без перспектив, без молодости! Мама каждый день ест мозг чайной ложечкой! На работе – полный швах! Пашу, как ломовая лошадь! В темноте ухожу, в темноте возвращаюсь. Ужинаю, плачу и сплю! Вся моя жизнь! А ты – как вольный ветер! Сам себе хозяин, деньжищами ворочаешь, с малолетками забавляешься…
– Ты ведь сама от меня ушла, – напомнил Садовников.
– Но ведь это ты вынудил! Ты во всем виноват! Только ты!
Садовников хмыкнул.
– Похоже, у тебя действительно все в порядке, – сказал он и сбросил вызов.
– Помоги! – потребовал Хыча, у него не получалось накрыть машину камуфляжной сетью. Запиликал телефон, но Садовников даже не стал смотреть на экран, и так было ясно, что это жаждущая крови жена. Он отключил мобильник и даже вытащил на всякий пожарный батарею, затем поспешил к глухо ворчащему братку.
Закончив дело, Садовников закурил, а Хыча ушел за Большим в «Зебру».
Через несколько минут братки вышли из здания, каждый нес по паре тяжелых спортивных сумок. В них оказалось оружие, летняя одежда и экипировка. Большой подхватил и окинул взглядом профессионала укороченный АКС-47 без приклада, Хыча же, скалясь и сжимая кончик чадящей папиросы золотыми зубами, передернул затвор помпового ружья.
Большой стянул с себя спортивный костюм, бодро похлопал ладонями по белому, в складках, пузу. Потом надел длинные шорты, темную футболку, на ноги нацепил удобные кроссовки. Поверх футболки – бронежилет, разгрузку и рубаху. В общем, он готовился порвать шаблоны: в Зону еще никто не пробирался в пляжном виде.
Хыча своему спортивному костюму изменять не стал, просто надел под кофту разгрузку и броник.
Глядя на лежащий перед ним ПМ в кобуре и бронежилет, Садовников подумал, что они собираются будто на войну. Нехорошая была мысль. Зона таких не любит.
– Наверное, вам кажется, будто вы знаете, на что идете, – сказал он, глядя на братков; те опустили оружие и сделали вид, будто внимательно слушают. – Стращать не буду. За Периметром сами все поймете. В Зоне забудьте о Шимченко и его приказах. Делайте то, что должны. Делайте то, что считаете правильным. Но никаких инициатив без моего ведома!
Он ожидал возражений или ропота. Ни того ни другого не последовало. Хыча, продолжая скалиться, ответил:
– Базара нема, Костыль! Что мы – сами себе враги?
Садовников задумался. А потом все-таки высказал, что вертелось на языке:
– Ваш Шимченко – дерьмо, и он втянул нас в дерьмовую историю. Я постараюсь сделать так, чтобы мы выпутались живыми…
Большой внезапно хлопнул его по плечу:
– Не парься ты так, Костыль! Ты бы видел свою рожу! Все чики-пуки будет, отвечаю!
– Ну ладно, – не стал спорить Садовников. – Тогда – вперед!
Они пошли неожиданно бодро и почти весело – словно туристы по знакомому маршруту. Только двигались больше молча, не отвлекаясь на красивые виды и грибы-ягоды. Садовникову такой подход нравился, его опыт говорил – Зона охотнее позволяла выжить тем, кто ступал в ее владения с легким сердцем, с целью, с уважением, нежели тем, кто шел, согнувшись под тяжестью мрачных мыслей, со страхом в душе и желанием лишь поскорее вернуться домой.
Даже матерому ходоку в Зону оказалось непросто уловить тот момент, когда маленький отряд пересек невидимую границу. Лес, казалось, не изменился. Та же изумрудная листва, та же тяжесть мха и плющей на выпирающих из земли останцах, то же начищенное золото солнца над раскачивающимися макушками. Только не звучали больше птичьи трели и не гудели над головой комариные тучи. И еще стало ощутимо теплее.
Удобное было место. Никаких дорог, на которых бы курсировали «хаммеры» «касок». Никакой колючей проволоки, никакой сигнализации. У властей еще не дошли руки до этого участка границы Зоны. Нормальный лес незаметно переходил в аномальное пространство.
Садовников поднял руку, призывая остальных остановиться. Подбросил гайку жестом сеятеля.
– Гайку кинул, – прокомментировал Хыча. – По-моему, гайка – это чисто фетиш. Металл нынче дорогой, чего зря им разбрасываться? Можно ж было камень метнуть, вон сколько булыжников под ногами валяется. Нет – он кидает чисто гайку.
Сталкер хмыкнул. Походило, что на Хычу напал «говорун». Такое часто случалось с новичками, особенно с теми, кто боялся Зоны. А Хыча боялся, хоть и старался этого не показывать. Садовников помнил, как он шарахался от каждой тени, когда они в декабре пробирались к Периметру по руслу реки.
– Сталкеры сильны традициями, – сдержано ответил Садовников, стараясь не испортить настроение ни себе, ни другим. Он ориентировался на блеск гайки в траве, как на свет маяка. – Зачем разрушать «духовные скрепы»? Гайками пользуются все – от Хармонта до Новосибирска, и мы будем делать так же.
Хыча хотел сказать что-то еще, но Большой велел ему заткнуться.
Стали попадаться первые аномалии. То «плешь» затаится прямо на пути, то дорогу перегородят туго натянутые нити «паутины». На гнилых пнях зрели стручки «чертовой капусты», к счастью, они были еще слишком молодыми и не накопили достаточно кислоты для «плевков».
– Километров десять пилить, – вздохнул Большой. – Как думаешь, когда доберемся?
Садовников пожал плечами. Ему бы хотелось отсрочить визит в гиблое место, как, примерно, оттягивают посещение стоматолога, только раз в сто сильнее.
– Завтра к полудню. Заночевать придется в поле. Я не поведу вас в темноте.
Какое-то время они шли молча. Трава исчезла, все чаще попадались участки земли, пораженные «порчей». Приходилось петлять. Солнце припекало сильнее. Деревья приуныли, многие стояли без листвы, мертвые и как будто окаменевшие. Среди стволов висела неприятная серая дымка. Не то – дым, не то – пар.
– А «мичуринские» больше не достают? – спросил, тяжело дыша, Большой.
– Нет. – Садовникову не хотелось вдаваться в подробности взаимоотношений с искитимской шпаной.
– Ты – пацан реальный, – изрек неожиданно Хыча. – Мы же поначалу не знали, кто ты есть по жизни. Думали, левый пассажир, терпила. А у тебя, оказывается, кишка не тонка, уважаю таких.
– Хм… спасибо на добром слове, – бросил через плечо Садовников, полагая, что Хычу не отпускает «говорун». По-хорошему, треснуть бы его палкой, сразу пришел бы в себя, но нельзя – ведь у него ружье.
– Ты не подумай, что мы какие-то отморозки конченые, – продолжал тем временем Хыча. – Среди братков хватает душевных людей. Тоха, скажи!
– Точняк, – отозвался Большой.
– Я с вами полностью согласен, – отозвался Садовников. – Берем левее, идем след в след. – Он провел отряд мимо невидимой, но источающей запах горячего железа «жарки».
– Ты, оказывается, в ВДВ служил, – сказал Хыча.
– Да прям – служил! – Садовников харкнул в сторону «жарки», аномалия отозвалась шипением. – Пару раз съездил на сборы после универа…
Хыча загоготал. Этот смех ударил Садовникову по нервам.
– Сышишь, Костыль! Кому ты заливаешь? Папик и Некро-Филя на тебя целое досье собрали. Говорят, стреляешь без промаха. Из любого ствола.
– Ну какие стволы! – сказал сталкер, миролюбиво, как мог. – Писарчуком я отсиделся при штабе.
– Говорят, особые задания выполнял, – стоял на своем Хыча. – Если об этом нельзя рассказывать, ты не рассказывай. Просто мы уважаем стреляных воробьев.
«Вот поэтому, – подумал Садовников, – я обычно хожу в Зону один».
– Какие задания! – едва сдерживая раздражение, проговорил он. – Меня ведь после универа загребли. Помог командиру полка диссертацию дописать, вот и все мои спецзадания!
– Ладно-ладно. Не хочешь рассказывать о своих подвигах – не надо, – позволил Хыча.
Садовников перевел дух. О службе в армии, которая пришлась на последние годы первой чеченской кампании, он действительно предпочитал никому не рассказывать.
Через миг сталкер услышал, как за его спиной подозрительно булькнуло. Он обернулся и увидел, что Хыча торопливо, но не очень ловко прячет под броник плоскую хромированную флягу с оттиснутым на боку «Веселым Роджером». Лицо братка было пунцовым, а винтовку он держал так, что, того гляди, отстрелит себе ногу.
– Э-э, батенька… – протянул Садовников. – То-то у тебя язык развязался! – Он огляделся, место было относительно спокойным: немного шевелящегося мха, пара клочков «порчи» и одно яркое и неподвижное, будто вылитое из пластмассы и покрашенное эмалью, дерево. – Привал! На землю все!
Хыча с виноватым видом предложил флягу сталкеру. Тот сначала ругнулся, а потом сделал крупный глоток.
– Почти пустая, – сказал Садовников, возвращая флягу. – Сам все выдул.
– Ссыкотно мне, – признался, глядя в землю, Хыча. – Был малым, пугали в детстве родоки – мол, будешь плохо себя вести, придет из Зоны шатун и заберет к себе. Я боялся так, что писался в постель. Ночью ветер стонет в трубах, а мне кажется, что это шатун под моими окнами хнычет. И еще жил у нас в подъезде пацанчик – не помню, как звали, по прозвищу Болик. Ну, помните мультик – «Лелик и Болик»? Сталкерский сынок, на колобка был похож. Башка круглая, гладкая, глаза – как две черные дырочки, рот – кривая черточка. Сам он не рос, только голова все время становилась больше. Болик не ходил, мамочка его катала по двору в коляске. Все кричали: «Болик! Болик!» Голова Болика надувалась-надувалась, пока однажды не взорвалась. Я это видел, и другие ребята видели. Я после этого случая болел долго, ничего не ел, заикался.
– А чего, в таком случае, тебя понесло в Зону? – сурово, будто следователь, спросил Садовников.
– Чего-чего… проштрафились мы перед папиком, – неожиданно встрял Большой. – Ответить теперь должны. Все из-за той елки долбаной…
– Никому вы ничего не должны! – Садовников почесал рукоятью трости спину. – Как дети! Все началось с сынка Шимченко, но он уже поплатился. Так что дело закрыто…
– Костыль, короче! – Хыча пьяно качнулся. – Кент наш в особняке остался – Гопа. Помнишь такого? Мы же были как три, мать их, мушкетера! Гопа – Атос, Большой – Портос, а я – Арамис, потому что баб очень люблю. Ты просто отведи нас туда, Костыль, а мы все разрулим.
Садовников проглотил те слова, которые рвались наружу.
– Ну-ну, – пробурчал он, закуривая. – Как же. Разрулите вы. Рулевые.
– Не парься, – повторил Большой. – И Виталик не виноват. Не гони на пацана. Он просто мелкий еще и, как все мелкие, на чем-то «повернут». Себя вспомни в его годы! К тому же Виталик всегда сам по себе. Друзей у него нет, потому что в школе он зануда, а дома – барский сынок. Вот и живет фантазиями, мечтает стать сталкером, потому что совсем не знает эту сторону жизни. Хочется ему романтики, приключений, загадок, геройства. В общем, обычный пацан.
Хыча туда-сюда начал клевать носом. Он тщетно пытался прогнать дремоту, но в конце концов уснул в обнимку с винтовкой. Большой тоже был рад привалу, здоровяк явно не привык ходить пешком, да и приходилось ему тяжелее, чем другим. Он вскипятил на спиртовке кружку воды, засыпал растворимого кофе и теперь цедил, лежа на боку да поглядывая по сторонам. Садовников тоже был начеку. И не напрасно: в серой дымке, сочащейся между стволами деревьев, проступил пугающий силуэт.
Сталкер встал, оперся на трость.
– Лежать и не двигаться, – наказал он Большому, – если не хочешь, чтоб детский кошмар Хычи утащил тебя в берлогу.
Большой вздрогнул, выронил кружку с остатками кофе, потянулся к «калашу».
– И не смей даже, – предупредил Садовников, а затем неспешно двинулся навстречу подкрадывающемуся в тумане шатуну.
Несомненно, это была все та же косматая образина. Хотя и выглядело существо гораздо живее и здоровее, чем в день первой встречи. Вместо слипшейся, грязной шерсти – роскошная, в медных переливах шуба. Вместо побитого паршой, болезненного рыла – угольно-черная морда умного хищника, охотника, хозяина Зоны. Вместо желтых редких клыков – ровный частокол белоснежных зубищ, какими можно перекусить даже многожильный кабель.
– Привет, – сказал Садовников. – Вот так встреча. – Ему почему-то совсем не было страшно, более того – он не ощущал даже тревоги. Очень странное состояние перед лицом опасности в Зоне. – Помнишь меня?
Шатун остановился, вперился тяжелым взглядом сталкеру в переносицу, точно действительно пытался узнать. Затем шумно повел мокрым носом.
– У тебя есть для меня новое видение?
Существо медленно, будто с опаской протянуло к сталкеру лапу. С влажным шелестом выдвинулись изогнутые когти. Их острия плавно рассекли воздух в миллиметре от носа сталкера. Садовников не шелохнулся. Шатун был страшен, но особняк Шимченко – еще страшнее.
– В прошлый раз ты доказывал, будто все наши человеческие проблемы – шелуха. – Садовников как будто слышал свой голос со стороны. – Что главный вопрос – это лишь территория. Ты удовлетворен Расширением? Или Зона «скакнет» дальше?
Шатун отвел взгляд, как это делают животные, не выдержав соперничества с человеческой волей. Смертоносные клыки спрятались за черными собачьими губами. Чудовище глухо буркнуло, развернулось и поплелось, косолапо ступая, восвояси.
Брошенная напоследок, точно подаяние, чужая мысль взорвалась в голове с ослепительной вспышкой.
«Зачем тебе знать Ответы Территории, если ты даже не видишь, на чем стоишь?»
Садовников машинально посмотрел под ноги и тут же покрылся холодной испариной. Плотно спрессованная опавшая листва, сумасшедший рисунок распластанных по земле ветвей кустарников, – он стоял внутри «комариной плеши». Не в эпицентре аномалии, но в ее границах, что тоже не могло его спасти, ведь каждый квадратный сантиметр «плеши» был одинаково опасен и сулил немедленную гибель.
На трясущихся ногах сталкер вышел за пределы аномалии. Вытащил из кармана гайку, подержал на потной ладони, любуясь ее лаконичной красотой и блеском солнца на гранях. Затем бросил перед собой. Гайка канула в аномалии, как в темной воде, только без ряби и кругов: была – и нет.
Садовников под недоуменным взглядом Большого растолкал Хычу и потребовал флягу с остатками коньяка. Братки так ничего и не поняли, а он не стал что-то растолковывать.
То, что произошло, касалось только его и Зоны.

* * * 

11 сентября 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, 
особняк сенатора Шимченко 

– Ворота взорваны… – Сталкер указал на развороченный проем. – Сразу за ним – «зыбучий камень». А дальше – «плешь». В общем – малый джентльменский набор…
Возле особняка пованивало тухлятиной. Труп обваренного бандита так и лежал на самом солнцепеке. Хорошо, что в Зоне не было мух.
Засверкала гайка, отсчитывая последние метры пути. Садовников вошел во двор, тут же опустился на одно колено и огляделся. Потные и уставшие братки сосредоточенно сопели за его спиной.
«Порча» вокруг клумб с яркими «неживыми» цветами стала темнее и гуще. Дуб, по которому Садовников перебирался с забора на крышу гаража, стоял обугленный. Похожие на трубчатые кости ветви были оплетены сочащимися слизью лианами гнилостного цвета. Фонтанный купидон приветствовал гостей поместья глумливой улыбкой на закопченной пухлощекой мордашке.
Особняк изменился еще сильнее. Подобно оставленному за забором мертвецу, строение опухло, деформировалось, казалось, вот-вот и оно начнет разваливаться на части. Сталкер до боли в глазах всматривался в окна, но за пыльными стеклами не видел ничего, кроме сумрака и запустения.
Последний переход – к главному входу. Ступени крыльца были покрыты пятнами гари. Двери оказались приоткрытыми. Створка на сквозняке ходила туда-сюда, петли поскрипывали крысиным голоском.
– Мавр сделал свое дело, – сказал Садовников, опустив взгляд.
– Кто сделал? – не понял Хыча.
Большой сбросил рюкзак на землю, поправил разгрузку, затем утер лоб и проговорил вполголоса:
– В общем, тыры-пыры, мы идем внутрь. Если задержимся – подожди, не кидай пацанов сразу.
Садовников развел руками и ответил со вздохом:
– Подожду – не вопрос.
Хыча тоже скинул рюкзак и первый ступил на крыльцо.
– Костыль, ты бы хоть гайку бросил! – пробурчал он с нижней ступени.
– Конечно-конечно! – спохватился Садовников. – Ради вас – сколько угодно! Вот! – Он швырнул шестигранник на площадку перед дверью.
Большой вскинул автомат и хлопнул Хычу по плечу. Тот, громко пыхтя, стал одолевать ступень за ступенью.
Сталкер, щурясь, следил за неловким продвижением братков. В тот момент он, как ни странно, думал о своей книге. Ведь из этой ходки к проклятому дому с аномалиями могла получиться отличная история. Сейчас он понимал, что ради таких моментов, ради такого оголенного нерва, и стоило писать вообще.
Но какой будет прок от этой истории, если на ее пике, в самой кульминации, он оставляет рассказчика не у дел?
– Пацаны! – повинуясь порыву, крикнул он браткам в спину. – Притормозите! – А потом произнес, четко проговаривая каждое слово: – Я пойду первым.

Глава одиннадцатая

11 сентября 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, 
особняк сенатора Шимченко 

Садовников отпихнул дверь тростью. Створка попала в поле действия какой-то неизвестной аномалии: дерево мгновенно потемнело, обрастая серо-синей плесенью.
Из холла повеяло жарой и зловонием. Сталкер поводил перед собой тростью, словно слепой. Затем набрал в грудь побольше воздуха и перешагнул порог.
Помещение походило на сумрачный склеп. Паркет, стены, окна, потолок – все было покрыто тончайшим, почти прозрачным слоем темно-серой, смердящей жженым пластиком пыли. На оконных стеклах угадывались отпечатки ладоней и пальцев. Отпечатков было много. Эта картина могла бы напугать самого непрошибаемого отморозка, и Садовников боялся. Боялся как никогда в жизни. Свободная рука сама по себе тянулась к рукояти пистолета, но ее нужно было приберечь для гаек.
Сталкер ждал, пока глаза освоятся с полумраком. Хыча за его спиной переминался с ноги на ногу, как ретивый конь. Только было непонятно, в какую сторону он побежит, если дать ему волю. Вряд ли вперед.
Топка камина была забита несгоревшим хламом. Из этой кучи торчали ноги в берцах. Роскошное кресло сенатора поглотила «комариная плешь», шерсть расстеленной на полу перед камином шкуры белого медведя шевелилась, словно в ней копошилось сонмище личинок. На пыли, покрывающей стол, читались какие-то замысловатые закорючки, и воображение рисовало культистов в плащах с капюшонами, которые жгли здесь черные свечи и творили бесчеловечные ритуалы.
– Куда именно мы идем? – спросил Садовников.
– Сначала в подвал, – проговорил громким шепотом Большой. – За холлом – коридор. Лестница – поворот направо, не доходя до кухни. Вскроем сейф папика и заберем его барахлишко, чтоб он сильно не нервничал за его сохранность.
Само собой, сталкер не удивился, когда подтвердилось, что «спасательная операция» заключается в «спасении» секретов и репутации негодяя Шимченко. Все же сенатор добился своего: Садовников рискует жизнью ради чужих шкурных интересов. Что ж, игра уже идет, сталкер и сенатор по очереди повышают ставки, но время открывать карты пока еще не настало. То необъяснимое, что не позволило Садовникову погибнуть в «комариной плеши», дарило ему робкую надежду на благополучный исход авантюры с проклятым особняком.
Потому что секреты Шимченко – это только вершина айсберга. Никчемная шелуха, которую стремятся заполучить не совсем хорошие людишки для, надо думать, не совсем добрых дел, тогда как дом с аномалиями хранит множество вопросов и ответов абсолютно иного порядка.
– Сначала, стало быть, сейф… – повторил сталкер едко. – Так, а потом куда?
– Потом, по всем понятиям, надо попробовать найти Витальку или то, что от него осталось, – чуть смущенно, но все же с убежденностью добавил Большой.
Садовников оглянулся. Братки вытянули шеи, ожидая инструкций.
– Тогда предлагаю разделиться. Так мы сможем обыскать дом быстрее.
Хыча присел, точно ребенок, которого собрались насильно отвести от витрины в «Детском мире».
– Че ты гонишь, Костыль! – выдохнул он. – Я на такое не подписывался! Я тут тогда останусь!
Большой молча таращил глаза и шумно сглатывал. Было видно, что он солидарен с товарищем, хоть и пытается держать марку.
– Я пошутил, – пожалел братков Садовников и метнул гайку через зал. – Один на месте, второй – за мной шаг в шаг! – приказал он.
Хыча положил ему на плечо руку и двинулся, пригнувшись, словно спецназовец на зачистке здания. В деформированном оплывшем зеркале они отразились чудовищной человеческой многоножкой.
Стены и потолок коридора обросли шевелящимся мхом. Теперь это был темный ход, продуваемый горячим и сухим, как из сердца пустыни, сквозняком. По мху шли перистальтические волны, навевая мысли о сокращающемся пищеводе некого исполинского сверхорганизма.
Перед тем как пойти дальше, Садовников подозвал Большого.
– Жарко, – простонал тот, приблизившись. – Как в сауне.
Все трое блестели от пота. Одежда липла к телу, а под брониками зудела кожа.
– Кондиционер, типа, накрылся, – удрученно предположил Хыча.
За их спинами заскрежетало, точно кто-то провел острым железом по стеклу. Братки круто развернулись, заслонив собой сталкера, вскинули стволы. Но это всего лишь сквозняк захлопнул скрипучую дверь.
– Тут вам не пикник за городом, – проворчал Садовников, взвешивая на ладони гайку. – И к моху на стенках не прикасайтесь, подозрительный он какой-то.
Хыча, который собирался ткнуть пальцем в тянущиеся к нему, будто к солнцу, белесые жгутики, поспешно отдернул руку.
Брошенная вдоль по коридору гайка выявила «микроволновку». Сверкнула бело-синяя молния, по наростам мха забегали язычки пламени. Еще сильнее завоняло горелой изоляцией, мерная перистальтическая пульсация стен сменилась какими-то болезненными хаотичными рывками. Впрочем, огонь погас быстро, лишь добавив смрада и без того удушливой атмосфере.
Садовников бросил еще полдесятка гаек и в конце концов нащупал проход. Осторожно пошел боком, приставными шагами, тыча тростью то в воздух, то в пол перед собой. Братки, пыхтя от усердия и жары, старались не отставать.
Если бы кто-то, проходя узкий участок между «микроволновкой» и стеной беснующегося мха, додумался обернуться, то он увидел бы стоящую посреди холла женщину в коротких шортах и клетчатой безрукавке. Гладкие платиновые волосы струились по плечам, глаза с интересом и легкой иронией смотрели троице вслед. Высокая грудь была абсолютно неподвижна, – женщина не дышала.
Свет, пробивающийся сквозь запыленные окна, неожиданно, как это бывает в час солнечного затмения, померк. За стеклами сгустился тяжелый жаркий сумрак позднего летнего вечера.
– Что-то я на изжоге, – прошибло вдруг Большого. – Что-то не так.
– Все не так, – небрежно ответил идущий впереди Садовников.
Из приоткрытой двери слева тянуло жаром доменной печи.
– Что там? – спросил сталкер, заметив, что комната за дверью неестественно темна, и в этой тьме мерцает тревожный красный огонек – индикатор какого-то электронного устройства, а может – «рачий глаз».
Братки, само собой, ничего такого не заметили.
– Столовая, – ответил Хыча. – А лестница в подвал – за портьерой справа.
Садовников остановился. Коридор заканчивался еще одним открытым дверным проемом, за которым тоже поджидала чуть разбавленная беспокойной краснотой темнота.
Раздался звонкий удар, точно на кафель упала пустая кастрюля. Садовников машинально выставил перед собой трость, а Хыча и Большой, приглушенно матерясь, заводили стволами. Звук повторился, к нему добавилось то, что можно было принять за скрежет лопатки по дну сковороды.
– А там что? – поинтересовался Садовников, указывая небритым подбородком на дверь прямо по коридору.
– Кухня, – в один голос ответили братки. Зубы стучали у обоих.
– Спокойно, пацаны, – протянул сталкер. – Большой, возьми-ка кухню на прицел. Хыча, а ты прикрываешь меня. – Он потянулся тростью к портьере, закрывающей выход на лестницу. Ткань, едва ее коснулись, потекла, точно расплавленный полиэтилен. Садовников отдернул палку, но клейкая гадость все равно попала на дерево. Недолго думая, он очистил трость об шевелящийся мох, чем привел аномальную поросль в еще большее неистовство. В один момент сталкер уловил боковым зрением точеную фигурку, возникшую в примыкающем к холлу конце коридора. Обернувшись, Садовников увидел лишь бледный язык холодного пламени, который колыхался в поле действия «микроволновки».
Когда портьера исчезла – стекла на пол серой лужей, – Садовников увидел запертую дверь.
– Ломать? – спросил он, потыкав в полотно цвета мореного дуба тростью.
– На фига? – Хыча полез в борсетку, притороченную к поясу. – Ключи же есть!
Садовников хмыкнул и отступил. Хыча, растопырив ноги, чтоб не вступить в клейкую лужу, приник к двери. Заскрипело железо об железо. Пока Хыча возился, Садовников вытащил пистолет и взял под контроль дальнюю часть коридора. В бледном пламени, пляшущем в «микроволновке», на секунду мелькнуло искаженное лицо. Садовников не знал, кто бы это мог быть, однако выражение безумия в глазах «призрака» читалось так четко, что по коже забегали мурашки.
И еще это проклятое непрерывное шевеление мха со всех сторон. Иногда казалось, что просвет коридора стремится сомкнуться, стиснуть людей мшистыми мышцами, чтобы потом долго и со смаком переваривать-переваривать-переваривать вместе с оружием и скорлупками бронежилетов.
– Хыча! Ну долго ты там еще будешь шкурку гонять? – не выдержал Большой.
– Сцуко! – Хыча сплюнул. – Пацаны, тут замок вроде заклинил. Ща, я отмычкой попробую.
Садовников провел ладонью по лицу, размазывая пот и грязь. Он уже понимал, что особняк сенатора, а может – вообще Зона, не хочет, чтоб они продвигались дальше к цели. С ними пока играли: ставили подножки и били под зад, когда они не видели. Пружина закручивалась все сильнее, такой высокоточный прибор, как «чуйка», давно ослеп и оглох, поскольку опасность была повсюду. И степень этой опасности зашкаливала за мыслимые пределы. Садовникову казалось, что он уже в аду. Он знал, насколько губительными могут оказаться такие мысли в Зоне, но ничего не мог с собой поделать. Сталкерская привычка всякий раз, уходя в Зону, бросать вызов смерти, слышать скрип ее костей за спиной, ощущать ледяное дыхание на затылке – отступала. На ее место возвращалось то, что жило в каждом человеке со времен пещер и каменных топоров.
Сталкер прикурил дрожащими руками. Краем глаза он наблюдал за женской ладной фигуркой, что все настойчивее маячила у входа в холл. Хыча матерился, как сапожник, ломая отмычки. А еще он, кажется, всхлипывал.
– Пацаны! – Крик Большого ударил по нервам. – Гопа! Смотрите – Гопа!
И действительно: в дверном проеме кухни застыл крепкого вида браток. Низко опущенный козырек кепки закрывал его лицо, сполохи холодного света отражались на белых лампасах спортивных штанов.
Словно почувствовав на себе чужие взгляды, Гопа отступил в кухню. Опять загремели кастрюли. Послышалось нервозное бормотание: «Мать! Мать! Мать!»
Садовников вспомнил, что Гопа ругался именно так. Большой рванулся было к кухне, но сталкер вовремя поймал его за рукав:
– Стой, дебил!
Большой ошарашенно уставился на Садовникова.
– Это уже не Гопа! – заорал сталкер. – Если он вздумает приблизиться – расстреляй его к чертовой матери!
– Матьматьмать! – эхом донеслось из кухни.
Садовников повернулся к Хыче:
– Или ломаем дверь, или валим, пока…
Он не договорил. За спиной Хычи стояла та самая длинноногая девица с платиновыми волосами. Садовников вспомнил ее имя – Ангелина. Жена Шимченко. А за ней тревожными тенями застыли другие люди. Они были очень разными. Мужчины и женщины. Юные и пожилые. В одежде от дорогих брендов и одетые в униформу: поварские кителя, рабочие комбезы, строгие, но недорогие костюмы секьюрити. Их объединяла странная серость лиц и размытые, будто лишенные индивидуальности, черты.
– Хочу веселиться, – сказала, не размыкая губ, Ангелина.
Собравшаяся за ее спиной толпа будто ждала этих слов. Они двинули одновременно, с одинаково пустым выражением лиц, излучая дикий жар. Время замедлилось, поднимая пистолет, Садовников поразился той четкости, с которой он воспринимает детали происходящего в каждую миллисекунду безумного действа. Хыча обмочился, глядя круглыми глазами на Ангелину, он орудовал отмычкой с таким остервенением, будто та должна была открыть не всего лишь дверь на всего лишь лестницу, а врата в дивный новый мир, в котором каждый сможет находиться в безопасности, покое и неге до скончания веков. О винтовке Хыча, кажется, напрочь забыл.
Большой тоже почему-то тупил. Он бестолково крутил в своих огромных ручищах автомат, чуть ли не в дуло ему заглядывал, но не стрелял.
Пистолет Садовникова злобно рявкнул. Под белой шеей Ангелины образовалось аккуратное черное отверстие. И сразу же ее лицо заволокло дымкой, черты потекли, как снег под солнцем, на миг показался серый нечеткий череп, затем и он превратился в дым.
Сталкер бросил трость под ноги надвигающейся толпе, схватил Хычу за шкирку, как котенка, и швырнул, забыв удивиться откуда-то взявшейся силе, в приоткрытую дверь столовой. Не было времени пробрасывать путь гайками, не было времени тщательно изучать новое помещение, подмечая признаки аномалий.
Первый ряд атакующих взметнулся в воздух. Если это и был прыжок, то уж точно не человеческий. В воздухе тела вытянулись, теряя форму, вспыхнули, как раскаленное добела железо, становясь огненными молниями. Пылающие живые снаряды угодили туда, где секунду назад стоял Хыча. Взревело пламя, волна обжигающего воздуха впечатала Садовникова в подушку шевелящегося мха на противоположной стене.
Большой упал навзничь, и лишь это вывело его из ступора. «Калашников» разразился истеричной очередью. Свинцовый ураган прошелся вдоль коридора, прореживая толпу. Садовников тоже не остался в стороне. Он ощущал, как ерзает за его плечами мох, силясь опутать холодными и влажными жгутиками, а особенно наглые отростки пытались залезть под одежду и проникнуть в нос и уши. Тем не менее сталкер выпускал пулю за пулей, переводя ствол с одного силуэта на другой.
Но не прошло десяти секунд, как он понял, что все бесполезно: из холла в коридор снова вошла Ангелина, а за нею – те, кто был сражен пулями Большого, и еще те, кто превращал себя в огненные молнии.
Все были словно новенькие – ни царапины. Лишь глаза их изменились: теперь там было больше азарта, больше ликования хищников, идущих по кровавому следу раненой жертвы, больше предвкушения и потустороннего демонического голода.
Садовников вырвался из холодных объятий шевелящегося мха. Большой судорожно менял магазин, с перепуга пытаясь вставить его нижней стороной.
– Баловаться! И веселиться! – объявила Ангелина, с прищуром глядя на сталкера. В ее глазах сверкал лиловый огонь. И снова на людей хлынул поток «горничных», «охранников», «тусовщиков» разных полов.
– Сюда давай! – проорал Хыча, зазывая сталкера и Большого в столовую.
Садовников подцепил мыском ботинка ремень ружья, подтолкнул его к Хыче. Тот схватил оружие и скосил дробью ближайших бесноватых обитателей особняка. Снова вспыхнули и взвились огненные молнии. Кто-то оглушительно заорал, и сразу же ударила в нос вонь горелого мяса.
Садовников ввалился в столовую, он продолжил стрелять с пола, паника заставляла его снова и снова стискивать спусковой крючок, пока ПМ не заперхал вхолостую. Пули уходили в клубы дыма и языки жирного пламени, вряд ли они причиняли неведомому врагу мало-мальский вред.
Как только пистолет замолчал, на линии огня появился Большой. Он захлопнул дверь, суетливо пихнул плечом статую Венеры, сбрасывая ее поперек прохода, а следом – рыцарский пластинчатый доспех, аквариум с дохлыми рыбками, кадку с карликовой пальмой, – в общем, что попадало под руку, то и использовал для возведения баррикады. Причем проделал все быстро, словно на новых батарейках.
Сталкер в завершение помог ему подтащить к дверям тяжелый обеденный стол. Потом же оба в изнеможении упали на пол. Только теперь Садовников смог оглядеться и как следует осмыслить происходящее вокруг. Из-за двери проникал дым и слышалась отчетливая возня. Ясный пень – дверь и баррикада долго не выдержат. Хыча извивался на паркете, силясь стащить разгрузку и чадящий бронежилет. Его босяцкое лицо рассекли алые полосы свежего ожога. Садовников отстраненно подумал, что Хыче следует помочь, но он абсолютно выбился из сил, в груди стучало так, что казалось, вот-вот сердце вывалится наружу.
За окнами особняка была ночь. А может, просто стекла поляризовались под действием какой-то аномалии.
Кстати, об аномалиях. В центре столовой медленно кружила полупрозрачная сеть, похожая на кровеносную систему. Энергия этой аномалии была столь велика, что ее структура и пульсирующие внутри токи стали видимыми.
– Кто… это был? – смог, наконец, проговорить Большой. Он дышал, как собака, разве что язык не вываливал. – Мутанты? – спросил, вспомнив о фантазиях Виталика.
– Вряд ли. – Садовников вставил в ПМ новый магазин. – Аномалии. Маскирующиеся под людей аномалии. Возможно, они сохранили часть личности или какие-то воспоминания…
– Я, блин, ранен, на! – с обидой в голосе перебил сталкера Хыча. – А ты какую-то пургу несешь, на!
Садовников и Большой на четвереньках подползли к страдающему спутнику.
– Чемодан! Они прожгли мне чемодан! – охал Хыча.
Грудь и живот братка покрывали багровые сочащиеся пятна. Большой присвистнул и обескураженно покачал головой.
– Что там? – заволновался Хыча. – Кишки на месте? Ливер на месте?
– Да цел твой чемоданчик! Такая знатная жировая прослойка, ее и пуля не пробьет! – Садовников утешил раненого, как мог. – Сало слегка поджарилось, но дырок нет.
– Больно, блин! – Хыча задрожал в беззвучных рыданиях.
– Да ты – крутой, братан! – попытался ободрить его Большой. – Мы бы сдохли, если бы не ты! Не парься – выберемся!
Дверь затрещала под натиском орды нелюдей. Стало жарко, как в духовке.
– Скучно! Скучно! – причитала с той стороны Ангелина. – Ну как же можно не любить клубнику?!
– Матьматьмать! – вторил ей Гопа.
– Попробуем через окно! – Садовников подхватил Хычину винтовку, по стеночке обошел кружащую в центре столовой аномалию и выстрелил. Стекло лопнуло с сухим хрустом, точно гамбургская вафля. Из сколов хлынула смолянистая дрянь, вроде той, в которую превратилась портьера, закрывающая вход на лестницу в подвал. Проклятый особняк Шимченко поспешно затягивал образовавшуюся в боку рану, запечатывал прореху зловонной липкой лимфой. Было ясно, что этот путь для угодивших в ловушку людей закрыт.
Садовников бросил взгляд на «кровеносную систему». Что-то она напоминала…
– Что наверху? – спросил сталкер.
– Паркетный зал, – ответил Большой.
– Елка?
– Елка, чтоб ее…
Сталкер снова поглядел на пульсирующую энергией неизвестную аномалию. На стенах столовой дрожали пугающие кровавые отсветы.
«Пустила корни, значит… – подумал он. – Вот ты какая – сосна из Зоны. Или то, что притворяется сосной…»
– А что выше? На третьем?
– Комната Витальки, – ответил Большой, странно посмотрев на сталкера.
– Заварили кашу, – проворчал Садовников, поворачиваясь к трещащей двери. – Хыча, идти сможешь?
– Попробую. – Хыча вцепился в плечо Большого и со стоном поднялся. – Дай-ка мне волыну. Оставь себе ружбайку, если че – вместо костыля сгодится.
– Ха-ха-ха, – хмуро ответил Садовников, протягивая братку теплый ПМ рукоятью вперед.
– Что будем делать, командир? – пролаял Большой. На его испачканном сажей лице блистали глаза, наполненные страхом и отчаянной решимостью драться до последнего.
– Стрелять, – ответил Садовников, наводя винтовку на ходящую ходуном баррикаду. – Визжать, бегать туда-сюда… в общем – жить, как в последние минуты. И ни в чем себе не отказывать.
Баррикада поддалась, дверь с грохотом отворилась. Затрещала электрическая дуга. В лицо пахнуло озоном, а потом – тошнотворно – горелой изоляцией. Сталкер увернулся от летящей в него гипсовой Венеры. В дымовой завесе, застлавшей дверной проем, появились силуэты.
– Пошел-пошел-пошел! – закричал Садовников, не уточняя – кто пошел и куда именно. Винтовка громыхнула, выплевывая дробь. Не подкачали и братки: застрекотал «калаш», отрывисто и зло затявкал ПМ.
– Вперед! – Садовников почти в упор снес голову дородной поварихе, вооруженной парой разделочных тесаков. Повариха и тесаки превратились в дым, чтобы меньше чем через минуту снова возродиться в холле.
– Мочи козлов! – заревел Большой.
И Хыча тоже что-то неразборчиво заголосил: было непонятно, то ли он клянет врагов, то ли просто вопит от боли.
Очистив путь, они рванули сквозь огонь и дым вперед. Садовников выпустил последний заряд туда, где, как ему показалось, серебрятся платиновые волосы Ангелины. Пространство разрезали раскаленные плазменные струи, выжигая остатки воздуха. Садовникову каким-то чудом удалось просочиться между двумя огненными молниями. Развернувшись, он подхватил Хычу, давая Большому возможность развернуться и расстрелять остатки магазина.
С лязгом захлопнулась очередная дверь, заскрежетал засов. Садовников с трудом удержался, чтобы не ссыпаться по лестнице, считая задом ступени. Большой и Хыча повалились на задымленной площадке, загремело по цементному полу оружие.
– Где мы? – спросил, кашляя, сталкер. Луч фонаря заметался по обшитым неокрашенным гипсокартоном стенам.
– Это лестница в подвал, – ответил умирающим голосом Хыча.
– Вот те на… – Садовников удивленно осмотрелся. – Лучше поздно, чем никогда…
– Слушай, Костыль. – Большой поднялся на руках. – Почему ты не сказал взять противогазы? Сталкеры в фильме Федора Бормачука были в противогазах! А ты даже не обмолвился!
– Ну потому, что у нас не чертов радиоактивный котел, как в Чернобыле!
– Да? – Большой со стоном поднялся. – А я вот не знаю, что убьет меня в первую очередь: жена босса, закадычный друган или чертов дым! Я в жизни больше не выкурю ни одной сигареты!
Садовников проглотил фразу, что остаток жизни может быть очень коротким. Даже микроскопически коротким.
– Пацаны! – проговорил жалобным голосом Хыча. – Они сто пудов опять повалят! Спустимся в бункер!
– Какой еще бункер? – не понял сталкер.
– Личное хранилище папика, – пояснил Большой, поправляя засов на двери. – Туда мы и должны были попасть. Тебе, Костыль, понравится: бункер проще оборонять.
Винтовку теперь можно было использовать действительно лишь вместо трости. Патроны остались в Хычиной разгрузке, а разгрузка – в столовой. Садовников забрал у теряющего силы братка пистолет, сунул за пояс. Снова пришел черед гайкам, и снова выявились аномалии: мелкие «плеши» и «изнанки», выворачивающие гайки резьбой наружу. Это Большому могло показаться, что бункер легче оборонять – его уверенность основывалась на воспоминаниях о прежнем, неизмененном подвале особняка, – теперь же хранилище Шимченко могло оказаться той еще мышеловкой.
Сейф был маленьким. Много секретов в нем поместиться не могло. Садовников почувствовал себя обманутым: он рассчитывал увидеть нечто вроде деньгохранилища Скруджа МакДака из «Утиных историй». Доступ к сейфу перекрывала панель из пуленепробиваемого стекла, которая запиралась на электронный замок.
Садовников постучал в стекло костяшками пальцев.
– Как думаете открыть?
Большой почесал репу.
– Надо запустить запасной генератор. Для этого сначала найдем топливо, новые свечи, гаечный ключ, кусок кабеля…
– Шутишь, блин? – Сталкер с неодобрением поглядел на Большого.
– Ты разве никогда не играл в такие игры? – усмехнулся браток.
– Чайником поехал? – Садовников покрутил пальцем у виска.
– Не одному же тебе над четкими пацанами глумиться, – отозвался Большой. – Подбери челюсть, и идем искать генератор: я не шутил.
Они оставили Хычу охранять коридор, хотя боец из него был уже неважный. Садовников сделал ему инъекцию промедола, но все равно раненый был очень плох и постоянно норовил потерять сознание.
– Что это за катакомбы? – удивился Садовников, обводя лучом фонаря пустые, похожие на тюремные камеры комнаты. В них не было ничего, кроме голых стен из ноздреватого бетона и кафельных полов. – Где «качалка»? Где сауна? Где подпольное казино?
– Тебе оно надо, Костыль? – пробурчал Большой. – Меньше знаешь, лучше спишь. Это – особый подвал для особых случаев. Сюда можно было спускаться только по личному разрешению папика. Сауна, бассейн, спортзал, кладовая и ледник – под другим крылом дома.
– А есть какой-нибудь тайный ход? – полюбопытствовал сталкер. – Чтоб отсюда – и сразу в лес?
– Голяк, – вздохнул Большой. – Знали бы, как говорится, куда падать придется… кажется, тута! – Он отвел в сторону створку раздвижной двери.
Генератор выглядел неважно: корпус в несколько слоев оброс «ржавым мочалом». И пахло от него настораживающе: не солярой, не бензином, а какой-то сладковатой химией. Большой без энтузиазма потянулся к стартеру, но Садовников перехватил его руку.
– Бесполезно все – забей, – сказал он. – Нам отсюда не выбраться. Даже если мы запустим генератор и откроем сейф – секреты Шимченко не помогут нам уйти живыми.
Луч фонаря выхватил красное, в пятнах ожогов и потеках пота лицо братка. Большой молча глядел на Садовникова, лишь сквозь стиснутые зубы с присвистом вырывалось тяжелое дыхание. Затем луч переместился на серые стены неуютных комнат, в которых некогда творились какие-то темные делишки, на низкий потолок узкого коридора. Садовников с рассеянной полуулыбкой двинулся в сторону лестницы. Шум со стороны двери нарастал. Был слышен треск, похожий на работу сварочного аппарата, и то, как скрипит терзаемая сталь.
Садовников смотрел по сторонам и думал, что в таких неприглядных казематах закончится его хромоногая жизнь. Впрочем, все смертны, а многие, как говорил классик, – внезапно смертны; тем более это справедливо в отношении сталкеров. Усталость, боль от ран, темнота и каменные стены – вот и все, что он нажил; вот и все, с чем ему придется уйти. Впрочем, он осознавал степень опасности авантюры. Знал, что она может очень плохо закончиться.
Зажегся свет. Был он тусклым и красноватым. Лампы над головой заунывно гудели, словно раздосадованные тем, что их все-таки заставили работать.
– Ты включил генератор? – спросил сталкер, круто повернувшись к Большому. Тот в ответ развел руками, мол, ничего не трогал. Садовников вспомнил, как он отсиживался в смотровой яме в гараже, а над его головой сами по себе заводились двигатели сенаторских тачек.
Происходил выброс энергии. И, очевидно, для пряничного домика Шимченко это явление не было в новинку. Что за энергия? Чем может быть ее источник? В другое время сталкер бы обязательно задумался над этими вопросами, поломал бы мозги, выкуривая сигарету за сигаретой, гоняя мышью по экрану курсор, разглядывая фотографии милой Гаечки…
Но не сейчас. «„Трубка“ – есть сосуд истины, наполненный золотом света благодати…» – начал было нашептывать бесплотный голос Старого, но почти сразу же заткнулся: дверь на лестницу сорвало с петель. В коридор подвала хлынула лавина раскаленного, дымного воздуха. Большой вскинул автомат, Садовников же поднял пистолет ленивым движением потерявшего волю к жизни, изнуренного долгим и неравным боем человека.
Они открыли стрельбу, как только узкий просвет коридора заслонили полускрытые жарким маревом силуэты. Грохот выстрелов и визг рикошетов вытеснил все остальные звуки мира. Брызнула пламенная струя, Садовникова обдало адским жаром, по стене за его спиной заплясали обжигающие языки, хотя, казалось бы, гореть там ничего не могло.
Когда автомат Большого замолк, Садовников услышал натужный гул электромоторов. Пуленепробиваемая панель, за которой находился сейф, неспешно отъезжала в сторону. У ожившего замка стоял, покачиваясь, Хыча. Сталкер и Большой проворно отступили в открывшуюся нишу, за ними ввалился, придерживая подпорченный «чемодан» двумя руками, раненый. Снова раздался гул, и панель встала на место. Коридор по ту сторону стекла затопило густым, непроглядным дымом, затем электричество вырубилось.
Садовников рассмеялся: они все-таки загнали себя в тупик. Все эти перемещения, отчаянные попытки прорваться хоть куда-нибудь привели к тому, что всякий раз он и братки оставляли себе все меньше места для маневра. А теперь – вообще алес капут, шах и мат. В их распоряжении – аквариум, примерно два на два метра. Осталось лишь догадываться, что первым убьет их в каморке за непреодолимой преградой: жажда, нехватка воздуха… или они сами прикончат друг друга, свихнувшись от безнадеги.
Сталкер смеялся до тех пор, пока Большой не двинул ему кулаком в ухо. Тогда Садовников включил фонарь. Луч уперся в пуленепробиваемую панель. По другую сторону «аквариума» их ждали: из дыма тянулись руки – горничных, поваров, водителей, тусовщиков – их было много, очень много. Руки призывно и с нетерпением били в стекло, но внутрь «аквариума» не проникало ни звука. Затем дым озарили ярчайшие вспышки, ударили в разные стороны огненные молнии. Перед стеклом остался лишь один силуэт, он напоминал очертаниями античную амфору. Это была Ангелина. Она подошла к стеклу вплотную, нарисовала тончайшим пальцем на стекле сердечко. Призывно посмотрела на оказавшихся в западне мужчин, затем вспыхнула, словно факел, и в одно мгновение превратилась в столб густого дыма.

* * * 

Садовников проснулся, или, точнее – очнулся, когда Большой открыл сейф. Щелкнул замок, скрипнула дверца. Хыча застонал, оставаясь в беспамятстве. Сталкер разлепил воспаленные глаза, поднял голову над бронежилетом, который использовал вместо подушки, и какое-то время в свете фонаря флегматично наблюдал, как Большой выгребает из сейфа папки, бумаги, пластиковые контейнеры, диски, конверты. Весь этот теперь ничего не стоящий мусор падал на пол.
Сталкер сделал глоток из фляги, потом спросил:
– Что ты задумал?
– Хочу посмотреть, ради чего все было, – ответил Большой. На его круглом, красном от ожогов лице поблескивали очки в тонкой оправе.
– Антоха, оно тебе надо? – пробурчал Садовников, поворачиваясь на другой бок – лицом от света. – Наплюй. Давай лучше мы этот сейф вместо туалета будем использовать.
– Ага, – рассеянно ответил Большой. – Очень скучно. Почитаю малеха.
Хыча всхрапнул, потом снова застонал. Садовников попытался понять, сколько времени они уже томятся в «аквариуме». Мысли были темные и густые, как застывающий гудрон, и он снова провалился в тревожный сон.
Садовников увидел себя дома, за столом перед компьютером. Он хотел поработать над книгой, но экран был покрыт слоем копоти, из-под которого едва-едва просвечивала чистая страница «ворда», а клавиатура – присыпана жирной сажей. И еще – в доме находился кто-то кроме него. Садовников догадывался, что это Старый, – пропавший сталкер прятался в густой тени, не желая показываться на глаза. Изредка доносилась его возня и полоумное бормотание: «Мы долго шли, а потом пришли… долго шли и пришли…» Садовников опустил руку и погладил шелковистую шерстку сидящего у ног Хабардала. «Хороший котик!» – проговорил он. «Какой я тебе котик?» – обиделся Хабардал и взмахнул рыжим беличьим хвостом.

* * * 

На сей раз Садовникова разбудил шелест страниц. Большой, усевшись по-турецки, увлеченно читал, подсвечивая себе пока еще ярким фонарем. Почувствовав взгляд сталкера, он приподнял очки и спросил дрожащим от возбуждения голосом:
– А хочешь, я скажу тебе, кто на самом деле «заказал» Немцова?
Садовников закряхтел, поднимаясь на локтях:
– А может, там еще написано, как нам отсюда выбраться?
– Не-а. – Большой снова нацепил очки на бугристый от волдырей нос. – Зато есть много чего о самолетах. Ты в теме – это ведь из-за них нас сюда прислали! – Браток показал папку в нежно-голубой обложке.
– Теперь, выходит, в теме, – ответил со вздохом Садовников.
– Тут распечатки электронных писем, копии некоторых документов… оказывается, фраер из авиаконцерна, который саботировал передачу самолетов по указке Шимченко, уже на дне Рейна! Вот это я понимаю – четко работают люди!
Садовникову это было неинтересно. Он повернулся к прозрачной стенке «аквариума» и невольно вздрогнул: с той стороны на них глядел человечек в большой, не по размеру, камуфляжной куртке и спортивных штанах с оттопыренными карманами. На лице у него был потрепанный респиратор, а на ногах почему-то – домашние тапочки. За спиной у человечка было нечто смахивающее на карабин СКС, а в руках – лыжная палка с изломанным, грубо заточенным концом.
Он совсем не походил на беснующихся людей-аномалий, одержимых жаждой разрушения. Хотя лицо его было закрыто маской, но в движениях угадывалась растерянность. Он выглядел слишком по-человечески в этом кишащем смертельными опасностями месте.
– Смотри! – бросил Садовников Большому.
– Это же Виталька! – Браток потянулся к стеклу. – Виталька! Ты нас слышишь?
Человечек замотал головой. Судя по всему, он что-то говорил. Садовников помахал ему рукой и улыбнулся. Пробудившаяся было надежда угасла почти сразу. Если этот пацан – не «муляж», не аномалия, не иллюзия, не любое другое порождение Зоны, даже если предположить, что он каким-то непостижимым образом смог выжить в проклятом особняке, то чем он мог помочь им – запертым за пуленепробиваемой заслонкой?
– Виталька! – Большой поскреб ногтями по стеклу. – Виталька…
Садовников неожиданно понял, что браток плачет.
Сын сенатора осмотрел панель, беспомощно потыкал в нее лыжной палкой, почесал затылок. Затем мальчик приподнял борт куртки, и из-под него забрезжил золотистый свет. Садовников открыл от изумления рот, Виталик же круто повернулся и побежал по коридору дальше.
Большой беззвучно рыдал, привалившись лбом к стеклу. Садовников его не трогал. Хыча пришел в себя и попросил воды. Сталкер помог раненому напиться.
Внезапно вспыхнул яркий электрический свет. Садовников прикрыл глаза ладонью, Большой отлип от стекла и удивленно уставился на происходящее по ту сторону «аквариума». К панели подбежал Виталик. Он уже был без маски. Лицо его раскраснелось, глаза блестели. Мальчик посмотрел на запертых людей, указал на электронный замок, умоляюще свел ладони и подпрыгнул от нетерпения.
– Напиши ему код! – крикнул Садовников Большому.
– Есть авторучка? – невинно поинтересовался браток.
– Да! Паркер золотой! – вспылил сталкер. Думать было некогда, он подхватил первую попавшуюся страницу с компроматом международного уровня, обнародование которого, несомненно, привело бы к Третьей мировой войне, сорвал зубами с указательного пальца ноготь, взвыл от дикой боли и просипел: – Говори код!
– Три-два-один-ноль-один-два-три!
– Что это за код такой? – проворчал Садовников, выводя поверх компромата окровавленным пальцем цифры.
– У папика плохая память на большие числа, – сказал Большой.
– Удивительно! Как же он тогда считает бабло? – Садовников показал страницу с цифрами Виталику. Пацан кивнул и бросился к замку.
– Братва! – простонал Хыча. – У меня же маркер есть! Люминесцентный, типа, метками путь отмечать. Вам надо?
– Нет, спасибо, дружище, уже не нужно, – зло ответил сталкер и стряхнул с пальцев кровь.
Панель поползла в сторону. Большой заулюлюкал, сграбастал в объятия Садовникова, а потом проскользнул за не полностью отъехавшую прозрачную стену и прижал к себе Виталика.
Хыча приподнял голову и заулыбался, глядя на эту трогательную сцену. Садовников подошел к мальчишке, протянул ему руку:
– Ну, здравствуй, юный сталкер! Как же ты сумел протянуть здесь столько времени?
Виталик пожал сталкеру испачканную кровью и сажей ладонь.
– Что вы здесь делаете? – сурово спросил он.
– Как это – что, Виталюня? – делано удивился Большой. – Тебя спасаем! – И он сунул за резинку драных шортов папку с материалами по самолетам западного концерна.
– А по-моему – наоборот, – справедливо заметил мальчишка. – Нужно уходить, они скоро вернутся.
Большой и Садовников подхватили кусающего губы Хычу с двух сторон, поставили на ноги. Виталик пошел впереди, благо путь был пробросан гайками, и даже мальчишка мог найти безопасную дорогу. Они шли мимо покрытых нагаром, побитых пулями стен. Садовников старался ни о чем не думать, лишь внимательно смотреть по сторонам и под ноги, однако мысли постоянно возвращались к волшебному золотистому свету, который носил младший Шимченко за пазухой, а голос Старого талдычил одно и то же: «А что у него во внутреннем кармане? Проверь, что у него в кармане!»
В коридоре первого этажа стоял чад, все невольно закашлялись.
– Быстрее же! Быстрее! – суетился Виталик. – Они скоро вернутся! Они всегда возвращаются, когда наберутся сил!
«Спроси, что у него в кармане! Спроси!»
– Костыль, возьми ствол. – Большой передал автомат сталкеру. – Стреляй по всему, что движется, а братуху я сам вытяну. Слышишь, Хыча? Вытяну!
На кухне снова стучали кастрюли, наполненный тоской голос повторял на одной ноте: «Матьматьмать…» В холле мерзко копошились тени, что-то там назревало, и без боя этот участок было не пройти.
Виталик обошел «микроволновку», в которой по-прежнему висело лоскутом северного сияния лиловое пламя. Садовников следовал за мальчишкой, он был готов открыть огонь в любую секунду. Незаметно для себя сталкер уступил главенство в отряде сыну сенатора, и в его не самой доверчивой душе даже не возникло тени сомнения, что юный Шимченко сможет провести их целыми и невредимыми мимо ловушек Зоны.
«Все-таки, Шустрый, что он прячет в кармане куртки?»
Из холла грянуло назойливое «ом-м-м», словно не менее полусотни глоток затянули одну и ту же заунывную ноту.
– Костыль! – гаркнул Большой.
– Я готов! – Садовников уже глядел на выход в холл через мушку. В царящем там мраке угадывался платиновый блеск волос Ангелины.
– Направо! На лестницу! – выкрикнул Виталик. – Поднимайтесь! Живее!
Сталкер машинально принял вправо, пропустил Большого и Хычу. Следом за ними попытался вписаться небритый малый в рабочем комбезе и с садовыми ножницами в обеих руках. Его пришлось осадить выстрелом в грудь. Работяга стал дымом, однако за ним уже перли остальные обитатели особняка.
– Костыль! – раздался голосок Виталика. – Поднимайся! Они не пойдут за тобой! Скорее!
Садовников кинулся по ступеням вверх. Позади полыхнуло, спину обдало жаром, могучий поток воздуха буквально подбросил его на площадку второго этажа. Он оказался перед дверью Паркетного зала. Створки были приоткрыты, и сквозь проем виднелась та самая сосна. Вернее – то, чем она стала.
Объекту, извлеченному сталкером из Зоны в декабрьскую ночь, больше не было необходимости маскироваться. Теперь он выглядел как гигантская выпотрошенная и засохшая куколка насекомого. Ветви стали элементами внешнего скелета, а окостеневшие иглы – клочьями рыжего хитина. Особенно трогательно смотрелись так и не распечатанные коробки с подарками у подножия этого чудовищного сооружения.
К плечу сталкера прикоснулись. Садовников отскочил к перилам, вскинул автомат. Перед ним стоял, опираясь на лыжную палку, Виталик. Взгляд мальчика был направлен вглубь Паркетного зала.
– А помнишь, какая она была красивая? – спросил мальчик тихим голосом.
«Что у него в кармане?»
– Почему они не идут за нами? – Садовников опустил автомат, с опаской перегнулся через перила и поглядел вниз. Лестница была пуста, но монотонный, изнуряющий «ом-м-м» продолжал давать на психику.
– Это ведь мутанты, – сказал мальчик, ковыряя заточенной палкой пол. – У них изменился мозг. Они плохо ориентируются в трех измерениях. Это слишком… слишком мало для них, понимаешь?
– Нет, – признался Садовников, в тот момент он лишь понимал, что приход Костлявой в очередной раз отсрочился, и, кто знает, возможно, даже выдастся несколько минуток отдыха.
– Они легко идут вниз, – решил растолковать Виталик. – Вверх – с трудом. Но они будут пытаться. А еще они реагируют на шум. Ангелина – самая опасная. Несколько раз у нее получалось подняться до третьего этажа.
Садовников кивнул, пристально глядя сыну сенатора в глаза.
«Выясни, что у него в кармане!»
– Они привязаны к месту, где стали мутантами, – продолжил Виталик, поигрывая лыжной палкой, будто это была трость; Садовникову показалось, что мальчишка подражает ему. – Я наблюдал за ними и делал записи. Как думаешь, мои данные можно показать кому-нибудь в Институте?
– Каким ты стал умным, Виталик… – Садовников шагнул к мальчишке.
«Переверни его вверх тормашками и вытряхни из карманов все! Ты ведь знаешь, ЧТО он прячет в своей грязной куртке!»
– В самом деле? – Не выдержав пристального взгляда сталкера, юный Шимченко отвернулся и зашмыгал носом.
«Что ты с ним возишься! Отбери то, что принадлежит нам!»
– Умненький Виталя. – Садовников схватил мальчишку за грудки.
«Вот так! Теперь забирай!»
– Ой, вы это чего? – всполошился тот.
– Давай! Покажи, что ты там прячешь! – потребовал сталкер громким шепотом.
– Ничего!
«Он врет! Забирай!»
– Кому ты звездишь! Я все видел!
– Отпустите!
Виталик рванулся, выскользнул из захвата Садовникова и выставил перед собой лыжную палку. Сталкер, внезапно почувствовав себя изможденным, грузно осел на пол. Виталик отпрыгнул, повыше застегнул на куртке молнию.
«Не дай ему уйти! Слышишь, Шустрый? За ним!»
– Я всего лишь хочу всем нам помочь! – проговорил Садовников убежденно. – Ты обладаешь опасным артефактом очень большой силы! Слишком большой!
Сын сенатора, пятясь, двинулся по ступеням вверх.
– Если бы я мог забрать это… – Садовников протянул Виталику руку. – Ну хотя бы на какое-то время…
– Виталюня! Костыль! – прокричал с третьего этажа Большой. – Вы там живы, в натуре?
– Живы! Не кричи! Всех мутантов всполошишь! – рявкнул в ответ Виталик.
Садовников пулей метнулся вперед. Скрутил мальчишку, как щенка. Прижал его к стене. Не обращая внимания на приглушенные вопли, расстегнул молнию на камуфляжной куртке, оттянул борт, сунул руку во внутренний карман. Пальцы ощутили тепло и стеклянную гладкость корпуса неизвестного артефакта.
– А врать-то нехорошо, Виталюня… – выдохнул Садовников. – Нехорошо!
– Не тронь! – Мальчишка извивался, как уж. – Это мой подарочек на Новый год!
Тяжелая лапа опустилась Садовникову на загривок.
– Костыль! Ты чего удумал? – изумился появившийся будто из ниоткуда Большой.
– Антоха, ты… это… – попытался было объясниться Садовников, но не тут-то было: браток скрутил его так же легко, как сам сталкер до того обездвижил мальчишку.
– Крыша съехала, да? – приговаривал Большой, играючи отбирая у Садовникова автомат и стискивая ему глотку похожей на экскаваторный ковш пятерней. – Ты чего беспредельничаешь? Ты понимаешь, чей это сын?
– «Трубка»! – выпалил сталкер. – У пацана «трубка»! Она опасна! Это – Зерно Зоны!
Большой глядел недоверчиво, хватку он не ослаблял.
– Поверь, Антон! – твердил Садовников. – У мальца есть то, что ему принадлежать не может…
Сталкера перебил истошный, почти девичий крик Виталика:
– Большой!
Взметнулись платиновые волосы. Сверкнули лиловым светом глаза. Ангелина вцепилась Большому в плечи. Вокруг ее кистей вспыхнули венцы красно-черного пламени, и браток заорал раненым зверем. Садовников увидел, как руки Ангелины погружаются Большому в спину, прожигая одежду, бронежилет, слой жира и могучие мышцы. Он закричал тоже, а с ними заголосил, что было духу, и Виталька.
Изо рта Большого выплеснулись языки пламени, а затем, вместе с последним выдохом, – облако черного дыма и поток горячей, будто вулканическая лава, крови. Садовникову же, наконец, удалось освободиться из захвата умирающего братка. Он проскользнул вдоль стены, развернулся и кинулся на Ангелину в отчаянной попытке оттащить ее от Большого. Ничего не вышло: мраморно-белая кожа бестии дышала столь сильным жаром, что Садовников, даже еще не прикоснувшись к ней, ощутил будто погрузил руки в кипяток.
Виталик бросился вверх по лестнице. Садовников выругался, в последний раз взглянул на Большого, которому было уже не помочь, затем побежал за сыном сенатора.
Поперек коридора третьего этажа, опираясь спиной на стену, лежал Хыча. Раненый был в сознании, он встретил сталкера пристальным, затуманенным взглядом. Хыча явно держался из последних сил.
– Где ПМ? – выкрикнул Садовников.
– ПМ был у Тохи. Возьми вот. – Хыча подал сталкеру свернутую трубкой голубую папку.
Садовников едва не рассмеялся. Сдалась ему эта «мухобойка»! Ангелину ею не остановить. Но, чтобы не расстраивать умирающего, он все-таки забрал папку и сунул ее под футболку. Эта преданность до гробовой доски сенатору, который без угрызений совести отправил их на убой в ад, готовность защищать его интересы обескураживала сталкера.
– Я задержу, – пообещал Хыча. – Уходи. Помоги Виталюне!
«Ага, как же – задержишь…» – подумал Садовников, но вслух ничего не сказал. Он кивнул, затем переступил через ноги раненого и кинулся дальше по коридору.
Виталик взлетел по стремянке, откинул легкий люк и выбрался на чердак. Садовников последовал за ним. Младший Шимченко, пригнувшись, пробежал под нависающими ребрами стропил, упал за штабелем деревянных ящиков со старой посудой и впавшим в немилость барахлом Ангелины. Мальчишка распахнул куртку, потянул через разрезанный карман артефакт, спрятанный под подкладкой.
Пространство под крышей заполнило золотистое свечение. Вместо того чтобы спрятать артефакт, как и собирался, мальчишка залюбовался его простой красотой. Таким – потерявшим связь с реальностью, восхищенно хлопающим ресницами – его и нашел сталкер.
«Трубка» была около тридцати сантиметров длиной. В глубине ее стеклянистого корпуса угадывались некие ажурные структуры, вызывающие ассоциации с катодом, анодом и нитью накала почти исчезнувших ныне радиоламп и, одновременно, – с органеллами живых клеток. Ее излучение действовало умиротворяюще: глядя на золотистый свет, Садовников ощутил, как его отпускают страх и боль, тревоги и горечь от потерь, отчаяние и предчувствие приближающейся смерти.
Потом начали происходить странные вещи, но Садовников, опьяненный благодатью, которую щедро излучала «трубка», уже ничему не удивлялся. Все шло так, как и должно было.
Он погладил Виталика по голове и отполз, улыбаясь, к кирпичной колонне дымохода.
Одновременно он стиснул на «трубке» грязные пальцы левой руки, потому что правая оказалось почему-то беспалой и короткой.
Он видел, что над Виталиком нависает однорукий сталкер в черной кожаной куртке.
И одновременно глядел на испуганного мальчишку глазами однорукого.
Что-то мягкое потерлось о бедро.
– Хабардаааал… – протянули, точно пытаясь успокоить. – Хабардаааал…
Роскошный хвост скользнул по заросшей щетиной щеке. Мохнатая морда ткнулась Садовникову в бок, как бы призывая сидеть и ни во что не вмешиваться.
– Зачем вы пришли? – процедил с беспомощной злобой мальчишка. – Вы же все испортите… отдай! Отдай! – Он попытался отнять «трубку», однако та была все равно, что в тисках.
– Это не принадлежит тебе, – сказал однорукий сталкер сухим безжизненным голосом.
– Я хотел… – Виталик готов был разреветься. – Чтоб Зона… везде – Зона… мутанты… интересно…
– Когда-нибудь – да, – сказал однорукий. – Когда-нибудь – обязательно, крепко запомни это, мелкий! Неизбежно. Но не в этот раз.
«Трубка» начала медленно гаснуть, однорукий впитывал ее золотистый свет с умиротворенной улыбкой на морщинистом лице. Зерно Зоны, готовое породить новое Расширение, разряжалось. Колоссальная энергия, накопленная в продолговатом корпусе, утекала, точно вода – в никуда, в небытие, из которого явился однорукий сталкер доделать то, что не удалось ему при жизни. Виталик жалобно заплакал.
– Старый! – позвал Садовников. – Старый! Дурак чертов!
Однорукий не отвечал. Он застыл изваянием в восходящем потоке энергии.
– Стой, Гена. – Хабардал боднул Садовникова в бедро, его голос звучал ровно и бесстрастно. – Не мельтеши. Без тебя разберутся.
– Заткнись, – отмахнулся Садовников. – Ты – «белочка». Ты не существуешь.
– Я всего лишь твое зеркало, твой выдуманный друг, – флегматично пояснил Хабардал. – Тебе больше остальных должно быть известно, как часто в Зоне мысли становятся материальными.
– А он?.. – Садовников снова рванулся к Старому.
– И он – тоже. – Хабардал поставил лапу сталкеру на колено. – Успокойся. Отдохни.
Садовников откинулся спиной на стену дымохода и, кажется, потерял сознание. Но совсем ненадолго.
Когда он открыл глаза, Старый и Хабардал исчезли. «Трубка» валялась среди барахла, артефакт выглядел как невзрачный кусок пластмассы.
Вместе с тем что-то изменилось в воздухе, в полу и стенах. Мрачная, тягостная аура, царившая в особняке Шимченко, ослабла. Силы, некогда бушевавшие под этой крышей, утихомирились. Многоголосый гул, который доносился из холла и стал привычным фоном, прекратился.
В сказках со смертью колдуна рассеиваются его чары, и рушится возведенный посредством злого волшебства замок, а армия скелетов рассыпается прахом, то же самое, примерно, произошло и сейчас. Особняк утратил свою темную сущность и стал всего лишь еще одним необитаемым строением в Зоне.
Но он по-прежнему был опасным.
Виталик стоял перед сталкером. В руках мальчишки была лыжная палка. Ее заточенный конец дрожал у кадыка Садовникова.
– Знаешь что, дружище, – начал сталкер устало, – ты вроде не промах. Я даже допускаю, что ты в натуре сможешь всадить эту палку мне в горло. Я знаю, как чертова «трубка» может действовать на мозги. Она погубила Старого, она почти погубила меня… да и тебя тоже. Хочешь ударить – попробуй. Рискни. Только кто тебя выведет из Зоны? Сколько ты еще сможешь робинзонить? «Чуйка» у тебя есть, ты – прирожденный сталкер, и это не отнять. Но одного таланта мало, нужен опыт. А опыт лучше получать под руководством наставника. Я обещаю, если мы только отсюда выберемся, я научу тебя всему, что знаю сам. Я буду водить тебя в Зону до тех пор, пока не пойму, что ты сможешь справиться и без меня. У меня уже были ученики… ученица… очень талантливая… – Он потупил взгляд, потому что глаза затянуло влажной поволокой. Потом снова поглядел на мальчишку. – Ну что? Пожмем друг другу руки?
По щекам Виталика градом катились слезы. Он молчал, острие все еще царапало Садовникову кожу.
– Послушай, – продолжил сталкер. – Я не хотел, чтоб так вышло. Я не хотел идти за этой дурацкой елкой. Как чувствовал, понимаешь? Я не хотел, чтобы погибли люди. Я не хотел связываться с «трубкой», даже слышать о ней не хотел! На моих глазах сошел с ума Старый, поэтому я знал, чего бояться. Я не хотел возвращаться в это гиблое место! Не хотел, понимаешь? И дело не в том, что твой папик сказал, а мы – подчинились. Нам кажется, будто мы пользуемся Зоной, исследуем ее или просто грабим. На самом деле она играет нами! Нашим судьбами! Ты знаешь, каково это – когда Зона на тебя «кладет глаз»? Нет? Салага… А я – знаю. Мы ничего этого не хотели, но Зона так решила, врубаешься? Ваш особняк стал чем-то вроде раковой опухоли Зоны, и она поспешила от нее избавиться – излечиться от болезни. Зона использовала доступные инструменты – нас. Тебя, меня, Хычу и Большого… Понимаешь? Успокойся и убери эту гадость от моей шеи.
Виталик подчинился. Но руки, само собой, подавать не стал.
– Не так все было. – Он покачал головой и заговорил, то и дело всхлипывая: – Окна моей комнаты выходили на Зону. Я был всегда один. И по ночам смотрел на Зону. Я мечтал там оказаться. И Зона сама ко мне пришла. Это мои мысли стали реальностью.
Садовников фыркнул:
– Может, ты и прав… Знаешь, в чем главная особенность Зоны?
Сенаторский сын вопросительно поглядел на сталкера.
– Зона не дает ответов, – назидательно проговорил Садовников. – Иногда кому-то в Институте, в Академии наук или в правительстве порой начинает казаться, будто он что-то понял о Зоне… ага! Звездеть ведь – не мешки ворочать! Факт в том, что Зона до сих пор никому не раскрыла своих тайн. И когда сталкер мнит, будто он чего-то там понял, то ни к чему хорошему, обычно, это не приводит. Так что – хорош дискутировать, надо проверить, что там с Хычей, и рвать отсюда когти.
– Я согласен, – кивнул Виталик. Он уже почти успокоился, только красные глаза все еще влажно блестели.
Они повернулись к выходу и увидели над люком Хычину голову. Браток смотрел на них из-под полуопущенных век, лицо его было точно вылепленным из воска, а губы кривились в сардонической усмешке.
– Куда тебя понесло с твоим-то подпаленным брюхом! – пожурил его Садовников. – Немедленно слезь со стремянки! Мы уже идем к тебе.
Хыча, очевидно, наоборот, вознамерился забраться на чердак. Голова приподнялась над люком, и Виталик сдавленно охнул: оказалось, что, кроме головы, от Хычи ничего больше нет. Из страшной раны на шее торчали огрызок позвоночника да патрубки порванных артерий. Голову держала за затылок тонкая рука, прикрытая у плеча обгорелой тканью. Показалась вторая голова. Она представляла собой один сплошной ожог. Из почерневших мертвых тканей торчали несколько чудом уцелевших длинных прядей цвета платины.
За спиной Садовникова хлопнуло. Бросив взгляд назад, он увидел, что Виталик распахнул створку слухового оконца и собирается вскарабкаться на крышу.
Ангелина поднималась, точно большая длиннорукая и длинноногая паучиха. С видимым усилием она перебросила искалеченное тело через закраину люка. Темная суть, наделявшая живую аномалию сверхъестественными способностями, канула вместе с зарядом «трубки», от Ангелины осталась лишь оболочка, опаленная собственным пламенем. И эта оболочка шла на сталкера с исступленностью зомби, сверкая белыми зубами на почерневшем лице. В мутных рыбьих глазах не угадывалось ни намека на разум. Демон стал смертным, но от этого его злоба не уменьшилась.
Она шла и гортанно смеялась. Она разводила руками в угрожающем и одновременно кокетливом жесте. Она не спускала со сталкера глаз, выжидая удобного для атаки момента.
Садовников схватил ящик с пыльными бутылями, швырнул Ангелине в голову. Существо парировало удар рукой. Ящик развалился на рейки, брызнула стеклянная шрапнель. Ангелина, не прекращая хохотать, метнулась к сталкеру, расчетливо ударила его стопой по больной ноге и, когда Садовников взвыл, вцепилась двумя руками в горло.
Прикасаться к существу было неприятно. Под ладонями сталкера лопалась обожженная, сочащаяся лимфой плоть. Клыки Ангелины щелкали у самого лица Садовникова.
Он смог развернуться и толкнуть бестию к колонне дымохода. А потом несколько раз с силой приложить ее спиной о кирпичную кладку. Когда же хватка на горле немного ослабла, сталкер выгнулся дугой и ударил Ангелину лбом в лицо. Освободившись, он кинулся к слуховому оконцу, за которым что-то кричал Виталик.
Ангелина следовала за ним по пятам, в руках у нее теперь было по большому осколку стекла.
– Костыль! Сюда! – позвал Виталик.
Недолго думая, Садовников протиснулся сквозь узкий проем и очутился на довольно крутом скате крыши. Мальчишка сидел еще выше: оседлав конек, придерживаясь за дымовую трубу. Садовников пополз к нему. Битумная черепица под действием сил Зоны обросла чем-то вроде чешуи, стала твердой и шершавой. Высоты Садовников обычно не боялся, но падать, если что, было метров десять – двенадцать, да на бетон, поэтому без мандража не обошлось.
С треском вылетела оконная рама, и ее обломки угодили в поле действия «комариной плеши». На скате появилась Ангелина. Садовников попытался карабкаться проворнее, но не тут-то было. Черепица поехала под ногами, и вместе с ней – сталкер. В один миг он оказался на той же высоте, что и преследовательница.
Ангелина ударила Садовникова скрюченной пятерней в поясницу. В ее пальцах оказался лоскут, выдранный из футболки, вместе с куском кожи сталкера. Почти сразу бестия изогнулась и впилась зубами Садовникову в плечо. Сталкер, наплевав на то, что нужно как-то держаться, выдернул лист черепицы и принялся бить существо по голове и шее. А затем рванул изо всех сил вверх по склону, частя руками и ногами.
Голень сдавило железным обручем. Садовников оглянулся: Ангелина по-прежнему была рядом, крепко держала его за ногу. Она тяжело дышала, то и дело заходясь отрывистым смехом. В ее стеклянных глазах сталкер прочитал свой приговор.
Грянул выстрел. Ангелина застыла. Затем судорожно, под хруст костей, выгнулась, потянулась к спине, словно собралась поправить застежку лифчика. Садовников рывком развернулся и ударил существо двумя ногами.
Ангелина сорвалась со ската, перевернулась на краю через голову. Там, внизу, ее ждала ненасытная глотка «комариной плеши».
Садовников, распластавшись на скате, полез за сигаретами. Кое-как прикурил дрожащими руками. Голова кружилась, и сил не оставалось совсем. Хоть прыгай вслед за Ангелиной. Наверху, обнимаясь с асбестовой трубой, что-то тараторил Виталик.
– Сейчас, Костыль! Сейчас организую лестницу! – прокричали во дворе.
Он осторожно поглядел вниз.
Седобородый человек, стоящий возле гаража, чувствовал себя явно не в своей тарелке. Это было непривычное для него ощущение, поэтому седобородый психовал и постоянно шипел указания своему помощнику.
Помощник суетился. Автомат на длинном ремне стучал его по спине. Вот мужичок побежал в одну сторону, затем кинулся к открытым воротам гаража.
Шимченко и Филя.
Садовников подумал, что он сошел с ума и у него галлюцинации. Как могли две кабинетные крысы оказаться в глубине Зоны? Бред, да и только…
Но вот в край крыши уперлась приставная лестница.
Значит, не бред. Садовников подал знак Виталику спускаться, и мальчишка с опаской встал на скат.
Не всегда выходит так, что сталкер сталкера видит издалека. Проводника сенатора Садовников заметил в последнюю очередь. Он стоял у стены гаража и с любопытством глядел вверх.
Не он, а она.
Гаечка.
Садовников подумал, что Зона точно на него «положила глаз». А может, это потешалось над ним само мироздание.

Глава двенадцатая

11 сентября 2015 г. 
Новосибирская Зона Посещения, 
особняк сенатора Шимченко 

Гаечка выглядела нездорово: побледнела, осунулась, под глазами залегли тени. И все же она была живой и бодрой. Слишком живой для человека, которого недавно объявили покойником. И слишком бодрой, учитывая, что несколько дней назад ей прострелили навылет грудную клетку.
– Что ты, Костыль, все смотришь? – спросила, усмехаясь, Гаечка. – Думаешь, сон снится? Вот, иду по твоим стопам – согласилась сотрудничать с представителем власти.
– Жива – и слава богу, – сурово ответил Садовников. Его сильно трясло – как после жуткого похмелья.
Нервы и адреналин выходили боком. Хотелось завернуться в одеяло, выпить чего-нибудь горячего и отключиться, подобно машине с севшей батареей. Он бы о многом расспросил свою бывшую стажерку, но общаться с Гаечкой сейчас – означало взвалить на себя неподъемную эмоциональную ношу. Потом! Потом у них будет вдоволь времени, чтобы все обсудить…
– Я, кажется, еще и с «экзо» слезла, – похвасталась она.
– Поздравляю. Новая жизнь впереди.
Садовников показал бывшей стажерке кулак с поднятым вверх большим пальцем. Затем перешел к сенатору. Шимченко прижимал к груди сына и рассеянно гладил его вихрастый затылок. Сам же задумчиво глядел вглубь «комариной плеши», где багровели свежие пятна.
– Это была моя жена? – спросил он, не поворачиваясь к сталкеру.
– Да, – ответил Садовников. – Можете считать это разводом.
Шимченко обернулся. Солнечный свет отразился в линзах очков. Наверное, первым порывом сенатора было поставить сталкера на место… но он снова посмотрел на сына и не дал волю гневу. Садовников извлек из-под футболки липкую от пота голубую папку:
– Это может быть вам интересно.
И он не ошибся. Сенатор освободил Виталика из объятий, жадно схватил папку и принялся переворачивать страницу за страницей, просматривая текст по диагонали. Подошел Филя, в его руках был обрезок алюминиевой трубы.
– Держи вот, – он протянул обрезок сталкеру. – Вместо трости сгодится. Выберемся из Зоны – купишь себе палисандровую. И «порш» на сдачу.
– Не умею я водить машину, – сказал Садовников, пробуя новую трость: она была слишком легкой, неухватистой и хлипкой.
– Значит – купишь вместе с водителем! – хохотнул Филя и хлопнул сталкера по спине, заставив того зашипеть от боли.
– Филя! – рявкнул Шимченко. – Принеси чего-нибудь… – Он показал жестом будто поджигает спичку.
– Папа. – Виталик дернул сенатора за рукав ветровки. – Пообещай, что ты возьмешь Костыля на работу!
– А он и так – мой сотрудник, – ответил Шимченко.
– Костыль сделает из меня настоящего сталкера! – убежденно произнес мальчишка.
Сенатор натянуто рассмеялся, положил руку сыну на плечо:
– Виталька! Не надоело тебе? У меня от Зоны – мурашки по коже. Как ты продержался здесь столько времени? Это – чудо. Настоящее чудо. И теперь ты говоришь, что собрался стать сталкером? Совсем не думаешь о старике-отце.
– Дети… – Садовников хмыкнул. – Нам еще предстоит долгий путь к Периметру.
– Действительно. – Шимченко кивнул. – Виталька, давай для начала выберемся отсюда, а потом хорошенько все обсудим.
– Но, пап…
– Ты уже парень взрослый… возмужал-то как! – Шимченко заулыбался, любуясь отпрыском. – И, думаю, сам сможешь решить, что тебе в этой жизни нужно.
– Ну ладно, – согласился Виталик, хотя по его лицу было видно, что он не особенно поверил отцу. – Спасибо, пап.
Подошел Филя с цинковым ведром и канистрой, от которой несло бензином. Сенатор принялся комкать страницы с компроматом и отправлять в ведро.
– Можно же было в «плешь» бросить, – пробурчал Садовников.
– Не доверяю я «плеши», – ответил сенатор, шелестя бумагой. – Что такое «плешь»? Ты знаешь? Я – нет. Сегодня она здесь, а завтра – там.
Он закончил комкать компромат. Ведро заполнилось бумагой почти на две трети. Филя плеснул сверху бензина и зачиркал спичкой. Садовников отошел подальше от жарко вспыхнувшего пламени. На огонь было даже смотреть больно, не говоря уже о том, чтобы стоять рядом.
То, что было добыто из проклятого дома с аномалиями ценой неимоверных усилий, ценой жизни двух людей, в считаные секунды превратилось в прах. Сенатор удовлетворенно потер руки. Потом посмотрел, прищурившись, на особняк и велел Филе:
– Жги!
Филя бросился к окнам веранды. Стекло на сей раз разбилось так, как ему и полагалось: не было больше смол и попыток затянуть «рану». Помощник сенатора забросил внутрь канистру и сразу же побежал в гараж, Садовников помнил, что там хранилось вдоволь горючих жидкостей.
Вскоре Филя появился со второй канистрой и пятилитровой баклажкой с отработанным мазутом – деловитый и проворный, словно муравей.
– Отойдите все за забор от греха подальше! – прокричал он. – В гараже – баллоны с кислородом, рванет – будь здоров!
Гаечка уже стояла у ворот. Она курила и молча наблюдала за происходящим. Помогать Филе или каким-то образом участвовать еще сталкерша не собиралась. От нее этого никто и не требовал, в конце концов, она подписалась лишь на то, чтобы сопроводить заказчика из точки «А» в точку «Б» и обратно.
– Как же вы, сенатор, рискнули пойти в Зону? – поинтересовался Садовников. Вторую половину вопроса – неужто такие бумажки ценные? – он задал про себя.
– Зона… – Шимченко презрительно поджал губы. – Ты бы знал – каково работать в аппарате Госдумы. Вот там настоящий риск.
– Всякий кулик свое болото хвалит, – сказал Садовников, вспоминая перестрелки в охваченных пламенем коридорах и леденящий кровь хохот Ангелины. – Осторожнее, тут «зыбучка».
– Ага. – Сенатор обошел аномалию. – Моя проводница чего-то булки расслабила… Небось это ты так на нее подействовал.
Филя пронесся через двор большими скачками.
– Гори-и-ит! – сообщил он, сверкая глазами. – Уходим-уходим отсюда!
Заполыхало действительно знатно. Сначала огонь охватил веранду, через несколько секунд пламя загудело в гараже: Филя поджег для верности в двух местах сразу. Огненный фонтан взметнулся до неба. В окнах особняка загорелся свет: на сей раз он не был вызван действием аномалии – так прокладывал путь через коридоры и многочисленные комнаты пожар. Вскоре занялась крыша, а еще через какое-то время загрохотало в гараже. Вверх ударил новый фонтан огня – еще выше и ярче, чем первый.
– Пусть горит, – приговаривал Шимченко. – Пусть хорошо горит – дотла. Пусть старое уходит. Начнем с чистого листа. Начнем жизнь сначала. Все теперь будет по-новому, да, Виталька?
– Было бы неплохо, пап, – ответил ему сын.
Садовников смотрел на освещенные беспокойным пламенем лица сенатора, Виталика, Фили. Ему хотелось знать, действительно ли они верят, что этот поход в Зону что-то изменит в их жизни. Сенатор по-прежнему в прицеле внимания наших спецслужб и агентуры «западных партнеров». Уничтожены компрометирующие документы по нечистоплотной сделке, но ведь сам коррупционный механизм не остановлен. И сталкер полагал, что Шимченко вряд ли отступит от своих планов. «Начать с чистого листа» для него – быть может, чуть больше уделять внимания сыну да счастливо жениться на очередной длинноногой красотке. От «кормушки» такие, как Шимченко, не отказываются и на «жигули» не пересаживаются – не их стиль.
– Это ведь – второй шанс, Виталька, – убежденно говорил сенатор, и в глазах его отражалось беснующееся пламя. – Для каждого из нас. Вот увидишь – все будет по-другому…
Впрочем, Садовников тоже желал перемен, и желательно – в лучшую сторону. Сталкер надеялся, что гонорар за эту ходку да плюс премиальные помогут мечтам осуществиться. Собственно, и мечты у него были нехитрые: не ходить больше в Зону, ибо он действительно ощущал себя слишком старым для новых приключений, подлечить ногу, привести в порядок домишко, заняться вплотную, наконец, книгой. Садовников был уверен, что лучшие главы его истории – впереди.
– А где эта баба? – забеспокоился вдруг Филя. – Ну проводница?
– Это ты у меня спрашиваешь? – проворчал Шимченко.
Сталкер часто заморгал. Гипнотическое воздействие бушующего огня сразу же сошло на нет.
– Гаечка! – позвал он, озираясь. – Гаечка!
Никто не ответил. Сенатор, Виталик, Филя – все принялись искать взглядами проводницу. Дым уходил вверх, и открытое пространство от забора до леса просматривалось превосходно, но Гаечки видно нигде не было.
– Шеф, она, наверное, за угол отошла и сейчас вернется! – с нарочитой беспечностью проговорил Филя.
– Заткнись! – зло бросил сенатор и повернулся к сталкеру: – Костыль! А ты что скажешь?
– Не понимаю, зачем вообще так беспокоиться… – вставил Филя.
– Я велел тебе заткнуться!
Сталкеру показалось, что Шимченко готов наброситься на помощника с кулаками.
– Костыль! Куда она пропала? – Лицо сенатора стало пунцовым от ярости, тонкие губы нервически дергались.
В следующий миг дрожь пробила и Садовникова. Он увидел лежащий на земле подсумок. Сенатор и Филя многозначительно переглянулись. Садовников поднял подсумок: внутри были гайки и болты. Воспользовавшись ими, сталкер обошел охваченное огнем поместье по кругу; он высматривал на траве следы и заглядывал в каждую «плешь» – не появились ли свежие кровавые пятна. Потом вернулся к ждущим у ворот сенатору и компании, беспомощно развел руками. Не оставалось сил что-то объяснять. Была – теперь нет. Словно сквозь землю провалилась. Отчего и почему – черт его знает, вроде постоянно мелькала в поле зрения… И домелькалась.
– Ну привет – приплыли… – Сенатор вздохнул, стянул с себя очки и принялся суетливо протирать стекла. – Если красавица решила нас кинуть, то пусть на гонорар не рассчитывает!
Филя закивал, почесывая висок.
– Надо уходить, – сказал тогда сенатор. – Костыль – ты наш новый проводник. Ну судьба у тебя такая… выходим как будешь готов.
– Пошли сейчас, – Садовников посмотрел на лес. – Нечего торчать битый час на открытой местности. Спрячемся под деревьями, там я и переведу дух.
На самом деле он надеялся, что Гаечка будет ждать их в подлеске. Мало ли по какой причине она покинула основную группу: не девочка уже – знает, что делает, и в Зоне не новичок. Может, побоялась, что столб дыма, видимый издалека, привлечет к особняку бандюганов всех мастей…
Но и в лесу Садовников не отыскал ни следа своей бывшей стажерки.
Похоже, на этом этапе действительно пришла пора брать паузу и кушать «твикс», иначе была большая вероятность свалиться от переутомления.
Сталкер проспал до утра. Все это время Шимченко не смыкал глаз и психовал. Сенатор не был приспособлен к Зоне, хоть и пытался хорохориться. Повезло, что ночью их не накрыло какой-нибудь хитро замороченной аномалией – в виде «ответки» на негативное мышление папика. Несмотря на то что сенатору не спалось, стоять в дозоре до рассвета все равно пришлось Филе. Похоже, что, кроме сталкера, нормально отдохнуть повезло только Виталику.
Гаечка не появилась и утром. Ну что ты поделаешь с этой девицей… лови теперь ветер в поле. Снова, наверное, подалась к «мичуринским». Как было ни тяжело, Садовников попытался отвлечься от тоски и беспокойства. Безумное задание выполнено и перевыполнено, гиблое место зачищено. Пацанов погибших, конечно, жаль, но такова се ля ви. Мальчишку спасли – и слава богу, ему ведь еще жить и жить. Может, в будущем и выйдет из него какой-то толк, тогда жертвы окажутся ненапрасными.

* * * 

Назад шли бодро. Филя пытался хохмить, Виталик со щенячьим восторгом смотрел по сторонам и осыпал Садовникова вопросами. Сталкер отвечал как на духу. Это помогало отвлекаться от мыслей о Гаечке. Сенатор был угрюм и постоянно оглядывался: то ли потерю проводницы он воспринял как личный провал, то ли просто прощался с родными местами, в которые ему больше не вернуться.
Садовников шагал мерно, как автомат. Новая алюминиевая трость погнулась, проку от нее не было почти никакого. В обход мимо затаившихся аномалий и пустырей, черных от «порчи». С долгими остановками перед любым мало-мальски подозрительным участком.
Виталик, возомнивший себя подмастерьем, ни на шаг не отступал от Садовникова. Даже с отцом он общался меньше, чем с небритым хромым сталкером в драной, прожженной одежде. Все ему было интересно: и следы бродячих «жарок» на траве, и трепет «серебристой паутины», и беспокойное веретено «веселого призрака». Холодные огни, зажигающиеся над деревьями и обросшими «мочалом» столбами ЛЭП. Необъяснимые звуки, доносящиеся из чащ.
Зона ослабляла хватку. Садовников как никогда остро ощущал приближение ее границы.
В полдень они прошли затянутый серым туманом окаменевший лес. Место прошлой стоянки оказалось под порослью молодой «черной колючки». Действительно, в этих краях нельзя было пройти одной дорогой дважды.
С обедом решили повременить. Нормальный лес был так близко, что ветер доносил его запах. Виталик и Филя приободрились, Садовников тоже почувствовал, что открылось второе дыхание. Лишь Шимченко был мрачнее тучи, он уже ни с кем не разговаривал, шел, погрузившись в размышления.
Поэтому для всех стало неожиданностью, когда раздался его утомленный скрипучий голос:
– Мне всегда везло с командой… если бы не команда, я бы не заработал и половины своего состояния.
Все остановились. Шимченко смотрел вперед: на ветви серого, болезненного вида дерева сидел дятел. Зона снова незаметно переходила в обычный лес, и граница была всего в десяти метрах.
– Там, дальше, – наша новая жизнь. – Сенатор выдержал паузу; теперь голос его окреп, и говорил он словно на митинге. – Новая жизнь и, неизбежно, – очередные ошибки, ведь без них – никак. И, чтобы начать совершать новые ошибки, прежде всего нужно исправить старые. Сын, я думаю, со временем ты поймешь, что я был прав, и сможешь простить меня… Филя!
Помощник сенатора ударил Садовникова финкой с тем же преданным собачьим выражением на лице, с которым он внимал шефу секундой ранее. Сталкер парировал удар машинально. Если бы у него была старая трость, то он бы сломал Филе запястье. Алюминиевой палкой удалось лишь слегка ослабить удар, не позволить лезвию погрузиться в плоть по самую рукоять.
Виталик закричал – так же пронзительно, как в те минуты, когда Ангелина убивала Большого. Затем мальчишка кинулся на Филю. Драться он не умел, но колотил кулаками и царапался столь отчаянно, что свалил помощника сенатора с ног.
– Виталий Всеволодович! – недовольно бубнил Филя, прикрывая голову от града ударов и пряча лезвие ножа так, чтоб мальчишка не поранился. – Ну что ж вы, право, делаете! Будет вам! Ну будет!
Юный Шимченко кричал и бил, как берсерк, на его перекошенных губах выступила пена.
Тогда вмешался сенатор. Он жестко захватил шею сына сгибом локтя, оторвал от Фили.
По земле протянулась цепочка кровавых следов: раненый сталкер уходил, петляя, снова в Зону. За стволами деревьев мелькала его ссутуленная спина.
– Зачем?! – кричал Виталик. – Не убивайте Костыля! Ты ведь обещал, что он будет работать на тебя! Не убивай его!
– Филя! – гаркнул сенатор, продолжая удерживать сына. – Что за понты с ножом? Нельзя было сработать чисто из автомата?
Помощник вскочил, отряхнул со штанин сухую листву.
– Я чисто сработал, шеф! – Он с шумом понюхал лезвие финки, – Мм! Желудочный сок! Костыль с такой раной далеко не уйдет!
– Добей его, олух! – безжалостно распорядился Шимченко.
Филя схватил автомат и кинулся по следам сталкера.
– Не-е-ет! – Виталик отчаянно пытался вырваться из рук отца. – Ты обманул! Ты всегда обманываешь! Не убивай! Костыль, беги! Беги!
– Ты пока не понимаешь! – Дыхание сенатора ожгло Виталику ухо. – Ты всегда был слишком мягкотелым, чтоб это понять! Но ты вырастешь и сможешь понять…
– Нет! Папа, нет! Папа! – Виталик перестал биться, как рыба в сети, и безвольно повис на отцовских руках. – Зачем, папа? – Мальчишка горько расплакался. – Зачем ты такой?
Шимченко поморщился:
– Подбери сопли, юноша! В этом мире либо ты хищник, либо – жертва. И третьего не дано! Выбирай: или ты со мной – хозяин жизни! Или ты тупая бесхребетная овца, которую сожрут с потрохами!
– Нет, папа, – с ненавистью проговорил Виталик. – Ты не хищник. Ты – падальщик хренов.
Сенатор отпустил сына, развернул к себе лицом, крепко встряхнул за плечи:
– Посмотри на меня, молокосос! Дело нашей семьи под угрозой! Наше благополучие, состояние, авторитет, наше будущее, наши жизни, в конце концов! Или до тебя не доходит? Слишком многие хотели бы видеть всех Шимченко мертвыми, а лучше – униженными и беспомощными. Я приказал убрать этого сталкера, потому что он слишком много отсвечивал. Его «пасли» сразу несколько контор, в надежде таким образом добраться до меня! А сколько протянешь на этом свете ты, если меня не станет?
– Я выжил в Зоне, – зло проговорил Виталик, – когда ты считал меня мертвым!
– Да, не бывает худа без добра. Эта передряга пошла тебе на пользу – ты возмужал, – признал сенатор. – Ладно-ладно, больше никаких убийств! Отвечаю!
Садовников слышал, как кричит Виталик, призывая его бежать. Он был бы рад припустить со всех ног, но не мог. Филя ударил в середину живота, и нож оставил глубокую рану. Сталкер крепко зажимал ее двумя руками, ощущая, как между пальцами просачивается и утекает жизнь.
От адской боли сводило челюсти, перед глазами висела муаровая пелена. В ушах шумело. Садовников слышал навязчивое «ом-м-м» людей-аномалий, уничтоженных вместе с проклятым особняком, сквозь этот гул доносился взвинченный голос жены: Оксанка, как всегда, за что-то его отчитывала. Впрочем – поделом. Если бы не его дурная голова, всего бы этого не случилось. Где-то неподалеку бубнил басом Большой, и Хыча то и дело оглашал Зону босяцким гоготом. Монотонно хныкала Гаечка, и Садовников запутался: кто из них ранен? Вроде бы – она…
А болит у него.
Только не было слышно больше Старого и Хабардала. Даже находясь на грани смерти, сталкер отчетливо понимал, что теперь они замолчали уже навсегда.
В Зону! Поглубже – в Зону! На одной лишь «чуйке»! Словно раненый зверь, который стремится спастись от охотника в дремучей чаще, но одновременно понимает, что оттуда ему уже не выйти.
Филя преследовал сталкера до полосы серого тумана. Там видимость серьезно ухудшалась, к тому же цепочка кровавых пятен на земле стала прерываться. В то же время на глаза Фили то и дело попадалась трепещущая на ветру «серебряная паутина» и уродливые кляксы вдавленных в землю «плешью» деревьев. «Шевелящийся мох» тянул к помощнику сенатора жгутики, а комья «пуха», которые возникали будто из ниоткуда, из воздуха, так и норовили спикировать за шиворот.
Сначала Филя сбавил ход, а потом в нерешительности остановился. Его окружали мертвые деревья, туман пульсировал, глуша звуки. Он был один, и его окружала таинственная бесчеловечная Зона. С каждым шагом продвижение вперед становилось все опаснее.
Филя лихорадочно размышлял. Взгляд его маленьких крысиных глаз бегал по переплетению похожих на кости мертвецов ветвей, по стволам, обжитым беспокойно дергающимся мхом.
«И чего шеф потащил в Зону меня? – думал он. – Взял бы своего начальника охраны: ведь это Зурабову платят, чтоб он бегал со стволом и отстреливал „куропаток“!»
Решение пришло в голову быстро. Помощник сенатора поднял оружие стволом вверх и пальнул в воздух. А потом повернулся и поспешил назад. Весь обратный путь он ощущал направленный в затылок тяжелый взгляд. От этого тряслись поджилки и немело сердце.
Сенатор ждал помощника на кромке Зоны, прохаживаясь туда-сюда на безопасном пятачке. Виталик сидел на земле, отвернувшись от отца. Появление Фили он проигнорировал – даже не поднял головы.
– Все о’кей, шеф! – торопливо отчитался Филя. – Он был уже готов, но я сделал контрольный.
– Отлично-отлично, – похвалил сухим голосом сенатор, а потом вынул из кармана ветровки «вальтер» и выстрелил Филе в лицо.
Виталик вскочил на ноги. Уставился дикими глазами на бьющегося в агонии человека, затем – на отца, замершего с дымящимся пистолетом в вытянутой руке. Он не сказал больше ни слова, просто повернулся и побежал назад в Зону. Как и сталкер, мальчишка мчал наобум, как зверь, интуитивно обходя «порчу» и аномалии.
– Виталька! – заорал ему вслед Шимченко. – Как же ты не понимаешь! Стой, дурак! Филя так же опасен, как и сталкер! Он тоже слишком много знал! Ну хочешь, мы еще раз все обсудим? Как отец и сын?
Филя упорно цеплялся за жизнь, он сдавленно мычал, закрывая ладонями то, что осталось от лица. Шимченко порывисто шагнул к нему и пятью выстрелами превратил голову верного помощника в месиво.
А после, отдышавшись, сенатор снова заорал в сторону Зоны:
– Беги, трус! Беги, предатель! На тебя никогда нельзя было положиться! Знать больше не желаю! А если заявишься – кончишь как и твой приятель Костыль! Нет у меня больше сына!
В ответ ему не донеслось ни звука. Зона молчала. Сенатор постоял еще несколько минут, бестолково переминаясь с ноги на ногу, затем он чертыхнулся, повернулся на пятках и пошел быстрым шагом – назад, в нормальный лес, в сторону скрытого от посторонних глаз мини-отеля «Зебра».

* * * 

…Виталик бежал до тех пор, пока его несли ноги. Затем он, выжженный изнутри тем, что довелось увидеть, загнанный и обессиленный, начал спотыкаться. Чтобы не упасть, он хватался за стволы мертвых деревьев, тревожа «шевелящийся мох», и ломал ветви.
Ноги отказали у границы обширной «плеши». Он падал в аномалию, осознавая этот факт, но не испытывая никаких эмоций. Ни страха, ни сожаления, ни желания жить.
Сильная рука подхватила младшего Шимченко в миллиметре от неминуемой смерти.
– Жизнь можно потратить впустую, а можно – на дело. Пусть мальчик решает!
Виталик очумело уставился на возникшего словно из-под земли человека.
На незнакомце, несмотря на летний зной, был длиннополый плащ. Лицо его скрывала потрепанная маска противогаза без окуляров, голову – низко надвинутый капюшон. На руках темнели кожаные перчатки, из-под них выпирали слишком густые и слишком длинные, чтобы это показалось нормальным, волосы. Такими же странными были и глаза – коричнево-черные, без намека на белки.
Человек был вооружен – на плече висело потертое гладкоствольное ружье «сайга», за поясом блестел охотничий нож с зазубренным лезвием.
Кроме того, этот странный тип в плаще был не один. Чуть в отдалении стояла девушка в заношенной «горке». Ее миловидное личико прикрывали огромные и непроглядно черные очки. Каким-то неведомым образом сын сенатора понял, что девушка слепа.
– Я знаю, кто вы, – неожиданно для себя сказал Виталик. – Вы – мутанты.
Человек скрипуче рассмеялся.
– Мы говорим – «дифференты». Или «дети Зоны». – Он протянул мальчишке руку и произнес без тени сомнения: – Нас много, и ты теперь – один из нас. Добро пожаловать в группу Громова!

* * * 

…Сенатор брел, не выпуская из руки пистолет. Шимченко был разочарован и даже удручен собой из-за того, что работа сделана «грязно». Долбаная проводница слиняла, словно предвидела исход их вылазки. Труп Костыля он так и не увидел, приходилось полагаться на слово Фили, земля ему пухом. Да еще и Виталька учудил… щенок еще слишком зелен, чтобы понимать, насколько важно вовремя «подчистить хвосты». Нужно было уничтожить всех! Всех, кто хоть немного проник в тайны, которые некогда хранил особняк сенатора. Виталька вообще конкретно спутал карты своим внезапным воскрешением. У него был шанс остаться единственным живым свидетелем произошедшего – у Шимченко не поднялась бы рука на сына, – но мальчишка воспользоваться шансом не пожелал. Впрочем, сенатор был уверен, что Виталик вернется. Немного остынет – и обязательно вернется.
У «Зебры» сенатора ждали. Не особенно таясь, в то же время – не афишируя своего присутствия. Вряд ли он успел бы понять, что случилось, как оказался бы в руках людей, пришедших по его душу.
Если бы не женщина. Она выглянула из-за угла «Зебры» в явном нетерпении, и Шимченко, осматривая территорию мини-отеля сквозь ветви лещины, мгновенно узнал ее. Анна Грабштатте – штучка из UFOR, а скорее всего – не только из UFOR. Они не были знакомы, но Шимченко давно выяснил, кто копает ему яму в Новосибирском округе.
В планы Шимченко не входило быть арестованным «касками», тем более – если они действуют по инструкциям Госдепа. Глазом моргнуть не успеешь, как очутишься где-нибудь в Гуантанамо, в камере пыток. А это – билет в один конец. Шимченко не сомневался, что «западные партнеры», получив законные основания для ареста, живым его не выпустят.
Он стал осторожно отступать. Снова – в сторону Зоны, прячась за стволами и кустарниками.
– Добрый день, господин сенатор, – прозвучал за его спиной тихий вежливый голос.
Шимченко судорожно обернулся. Перед ним, словно из-под земли, возник короткостриженый тип в камуфляже. Быстрый и точный в движениях, он бесшумно отобрал у сенатора пистолет и защелкнул на запястье браслет наручников. Второй браслет короткостриженый закрепил на своей руке и только тогда представился:
– Майор Шевцов.
– Я просто гулял в лесу. – Шимченко надул щеки. – Мне надо позвонить адвокату.
– Безусловно, – ответил майор. – В нашем управлении есть телефонный аппарат.
Они двинулись через лес по знакомой Шевцову тропе. К ним так же бесшумно присоединились еще семеро хорошо вооруженных людей в камуфляже.
Стояла прекрасная погода. Дул теплый ветер, шумели не по-осеннему зеленые кроны. Сквозь листву светило солнце, роняя на идущих людей золотистые блики.

* * * 

…Садовников упал возле похожей на гигантского паука коряги. Теплый, пахнущий прелью туман обступил его со всех сторон и облапил влажными ладонями. Зона притихла, дожидаясь предсказуемого финала.
Стиснутые на животе руки сводило судорогой. Дыхание было натужным, прерывистым. Взгляд застыл на распростертых сверху паучьих лапах корней.
Хрустнула ветка, зашуршала сухая трава. Не было сил приподнять голову, чтобы посмотреть, кому вздумалось приблизиться. Да, в общем, сталкеру стало уже все равно.
Кто-то остановился рядом и, кажется, что-то произнес. Садовников не расслышал: голоса, звучащие в его голове, слились в «белый шум».
Кто-то задрал рукав его футболки и всадил в плечо иглу. Кто-то присел рядом.
Лишь когда инъекция подействовала, и в голове немного прояснело, Садовников узнал склонившуюся над ним Гаечку.
– Убери лапы, – потребовала она. – У меня здесь стерильная салфетка и бинты. Поставим заплатку на брюхо, а потом я тебя вытяну.
Садовников застонал, позволяя ей заняться раной. Дело у Гаечки шло споро, во время перевязки она курила и бормотала ругательства.
– Кто это так тебя? – спросила сталкерша. – Филя? Гаденыш… Я сразу поняла, что живыми нас не отпустят. Шла за тобой, чтоб помочь, но не успела: Зона!
– Все-таки ты ко мне неравнодушна! – слабо улыбнулся Садовников.
– Скажешь еще! Впарился ты мне, Костыль! – Гаечка отправила окурок в «комариную плешь». – Но ты – мой гуру. И человек вроде не совсем плохой, хоть и болен на всю башку. Не дам я тебе загнуться – будь спокоен!
– И на том спасибо, – ответил Садовников. – А можно еще чуть-чуть болеутоляющего?
Гаечка вытянула из рюкзака тускло серебрящуюся вещицу. У Садовникова быстрее забилось сердце: он узнал хабар из ботанического сада. Как артефакту так быстро удалось сменить владельца? Зона не дает четких ответов, она лишь ставит новые вопросы.
– А меня, кстати, зовут Маша, – сказал бывшая стажерка, и «серебряная устрица» в ее руке выпростала веер тончайших нитей. Садовников, прикусив губу, наблюдал, как нити тянутся к окровавленным бинтам, как по ним струятся волны чистого света. Все это он уже видел, когда стоял над умирающей Гаечкой, собираясь выбросить злосчастный хабар, а тот вдруг ожил, затрепетал, развернулся. Сейчас же доля поменяла Садовникова и сталкершу местами, но хабар снова делал свое дело: боль мгновенно отступила, а рана вроде перестала кровоточить. Эта штука была вроде «белого браслета», но гораздо сильнее и, наверное, интеллектуальнее.
«Серебряная устрица» раскрыла створки. Гаечка подставила руку, и на ее ладонь свалилась золотая жемчужина.
Крошечный Золотой шарик, способный исполнять только одно, но самое сильное желание любого человека.
Желание жить.